ЖЕЛЕЗНАЯ БАБОЧКА

В 1969 году нам было по семнадцать лет. И все мы еще были ДЕВСТВЕННИКАМИ. В семнадцать лет не нужно ни гордиться, ни стыдиться, что ты девственник, но все равно это тяжкая ноша.
Предыдущей зимой, когда мне только что стукнуло шестнадцать, я ушел из дома. Причина была в том, что меня не устраивала система вступительных экзаменов в университет, и мне захотелось уйти из дома и из школы, чтобы подумать об этом, а также понять смысл вспыхнувшей тогда борьбы между экстремистской студенческой группировкой "Дзэнгакурэн" и авиакомпанией "Энтерпрайз". Но это будет неправдой: на самом деле мне не хотелось принимать участие в школьном забеге на длинные дистанции. Долгие забеги всегда были для меня невыносимыми. Я ненавидел их со средней школы. Разумеется, и сейчас, когда мне уже тридцать два, я их ненавижу.
И дело вовсе не в том, что я был каким-то слабаком. Просто иногда мне вдруг хотелось не бежать, а идти, и тогда я прекращал бег. И причина была не в том, что начинало колоть в боку, появлялась тошнота или головокружение, просто я испытывал легкую усталость и хотел немного пройтись пешком. На самом деле объем легких у меня был не хилый - более 6000. После поступления в повышенную школу меня вместе в двенадцатью-тринадцатью одноклассниками определили в секцию легкой атлетики. Тренером этой секции был молодой парень, только что окончивший физкультурный колледж. Он был одним из шести молодых преподавателей физкультуры, принятых на работу, чтобы подготовить нас к Общенациональным состязаниям, которые через два года планировалось провести в префектуре Нагасаки. Один из них преподавал дзюдо, другой - гандбол, третий - баскетбол, четвертый - метание снарядов, пятый - плавание, а еще один - легкую атлетику. Потом, когда в 1969 году был провозглашен лозунг "Нет - Общенациональным состязаниям!", все они стали козлами отпущения и мишенями для нападок. В свою очередь, и они нас тоже ненавидели.
У Кавасаки, тренера по легкой атлетике, имелась бронзовая медаль по бегу на пять километров в Общеяпонском чемпионате. Он был похож на Ринкэ Санхэя и, когда мы собирались в зале, говорил нам следующее:
- У вас для пятнадцати лет мощные легкие. Я хочу сколотить из вас сильную команду. Разумеется, я не могу принуждать вас силой, но хочу сделать из вас чемпионов, потому что вы прирожденные бегуны на длинные дистанции.
Приятно было узнать, что у меня от природы сердце и легкие пригодны для бега на длинные дистанции.
После зимних каникул все наши спортивные занятия свелись к подготовке к общешкольному забегу. Целый год Кавасаки подвергал меня всяческим унижениям. Поскольку я часто с бега внезапно переходил на шаг, Кавасаки называл меня "мусорным мешком".
- Послушай, - говорил он, - бег - это не только главный вид спорта, но и основа всей человеческой деятельности. Жизнь человека часто сравнивают с марафоном. У тебя, Ядзаки, объем легких составляет 6100 кубических сантиметров, а ты сходишь с дистанции и перестаешь бежать. Ты - просто мешок с отбросами.
И хотя мне было только пятнадцать лет, допустимо ли тренеру называть кого-либо мусорным мешком или отбросом общества? Разве преподаватель вправе употреблять такие слова? Но я немного понимал настроение Кавасаки. В конечном счете, пробежав пятьсот метров, я плелся с разными слабаками и трепался с ними о "Beatles", девчонках и мотороллерах, и, когда до финиша оставалось метров пятьдесят, я снова делал рывок и приходил к финишной прямой, даже не запыхавшись.
- Я плохо тебя воспитывала, - до сих пор любит повторять моя мать, в военное время познавшая страдания в Корее.
Когда стало совсем невыносимо, я решил с этим покончить. Она считает, что, как только передо мной возникают какие-то преграды, я ухожу в сторону. Стараюсь найти более приятный, более легкий выход, плыть по течению куда угодно. К великому прискорбию, я вынужден с ней согласиться.
Тем не менее в первый год обучения я принял участие в забеге на длинную дистанцию. Мы бежали от школьных ворот через гору Эбоси, потом обратно, что составляло семь километров. Я вместе с разными слабаками и недоделками молча поднимался пешком по горному склону до конечного пункта, когда мимо нас промчались девчонки, стартовавшие пятью минутами позже. Когда мы неторопливо прибежали обратно в школу, большинство остальных участников лежали, завернутые в одеяла, были доставлены в медпункт или дрожащими руками сжимали чашки с подслащенным кипятком. Я пришел к финишу, насвистывая мелодию "A Day in the Life", оказался 598-м из 662 участников, и теперь не только Кавасаки, но и все прочие учителя решили, что я - "мешок с отбросами".
Для такого ЛЕГКО РАНИМОГО "РЕБЕНКА", КАК Я, повторение столь же неприятного опыта казалось невыносимым, и поэтому зимой на втором году обучения в шестнадцать лет я ушел из дома.
Я снял с банковского счета около трехсот тысяч иен сбережений и отправился в Хаката, крупный город на острове Кюсю. Мне хотелось не только избежать очередного марафона, но и решить еще одну задачу.
Мне хотелось распрощаться с девственностью.
Сразу по прибытии в Хаката я зарегистрировался в отеле авиакомпании, надел куртку в стиле Джорджа Харрисона и тотчас отправился на улицу. Я брел по аллее мимо деревьев с опавшими листьями и напевал "She's a Rainbow".
- Эй, парень, - донесся женский голос. Бледно-фиолетовое вечернее небо бередило мне душу. Голос принадлежал японке, сильно похожей на Марианну Фэйфул и сидящей за рулем серебряного "Ягуара-Е". Дама поманила меня пальчиком, открыла дверцу "Яга" и вежливо спросила, не хочу ли я сесть в машину и составить ей компанию. Запах ее духов ощущался издалека. Женщина рассмеялась и сказала, что она работала в столице манекенщицей высшего класса, но после одного скандала была вынуждена уехать сюда и теперь подрабатывает в престижном клубе "Кактус".
- И тут у меня завелся клиент - якудза, владелец лесопильной мастерской в Кумамото, - который начал меня обхаживать. Я ничего против не имею, но больно уж прилипчивый старикашка! В деньгах я особо не нуждаюсь, поэтому сказала, что у меня есть младший брат, у которого больное сердце и никого, кроме меня. На самом деле никакого брата у меня нет, но сегодня настал день, когда я должна показать кого-то вместо него... Я сказала, что брат приедет всего на один день.
Нечего и говорить, что при виде серебристой лисы на ее плечах, яркого маникюра и мини-юбки, обнажающей длинные, стройные ноги, я немедленно согласился. Вместе с этой женщиной я поехал к зданию на берегу реки, где на седьмом этаже находилась контора этого якудза. Он оказался здоровенным мужиком с бычьей шеей, лет шестидесяти, а под ним работали семь молодых парней, некоторые с татуировками. "У твоего брата слишком хороший цвет лица для человека с больным сердцем", - сказал якудза. Потом он ударил себя в грудь и заявил: "Положись на меня, я устрою для него операцию". - "Мы не нуждаемся в деньгах, и моя сестра не собирается быть вашей любовницей", - сказал я. "Что это значит?" - взъярились подручные, и двое из них достали из-за пазухи ножи. "Если вы собираетесь убивать, то вначале убейте меня!" - крикнул я и загородил ее своим телом. Потом я начал плести всякую чушь. О том, что наши родители развелись и мы воспитывались у бабушки, а после того, как четыре года назад бабушка умерла, мы с сестрой остались одни на этом свете и поклялись всегда держаться вместе в надежде, что когда-нибудь нам улыбнется счастье. Якудза был человеком сентиментальным, и от моих слов у него потекли слезы. "Твоя взяла", - пробормотал он. После того как мы вышли из конторы якудза, воодушевленная женщина предложила вместе поужинать. Это был полноценный ужин во французском ресторане. "Хотя ты еще несовершеннолетний, но немного можно", - сказала она, наливая мне красное вино. Затем она привела меня к себе домой. Это была просторная однокомнатная квартира, какие я часто видел в кино, с огромной кроватью в центре комнаты. "Я быстренько приму душ", - сказала женщина и исчезла в ванной. "Будь спокоен, будь спокоен!" - говорил я себе, не зная, что предпринять, и только ждал, расстегивая и застегивая молнию на джинсах. Наконец она вышла в черной сорочке, сквозь которую просвечивали груди. "Я так тебе благодарна, что полностью отдаюсь тебе. Более того, я так счастлива, что хочу подарить тебе "Яг". Он тебе очень подойдет", - сказала она. Такую историю я сочинил для приятелей, когда вернулся домой. На самом же деле все было иначе.
По прибытии в Хаката я первым делом отправился посмотреть порнофильм с тремя сюжетами. Съев миску лапши и китайские пельмени, пошел посмотреть стриптиз. Когда поздно ночью я вышел их этого маленького заведения и брел по берегу реки, раздался голос старой сутенерши: "Эй, малыш, не хочешь облегчиться?" Я выдал старухе три тысячи иен, и она проводила меня в грязную гостиницу. Там меня поприветствовала другая старуха с черными кругами вокруг глаз, как у барсука. Глядя на ее жирный барсучий живот, я вспомнил о своей матери, которая, возможно, плачет, волнуясь за меня. Я и сам едва не расплакался, но совсем не из-за того, что мне предстояло расстаться с девственностью. Барсучиха повела меня за собой и раздела. Видимо, ей хотелось как можно скорей закончить, но у меня не вставал. Барсучиха была не из тех, на которую бы у меня мог встать. "Ничего не получается, - сказала барсучиха, - я раздвину ноги, ты будешь смотреть и сам себя возбуждать". Такое я увидел впервые. Не слишком соблазнительно. Я попросил барсучиху уйти, и на прощание она потребовала у меня десять тысяч иен. В подавленном состоянии я вышел из гостиницы и снова побрел вдоль реки. Я потратил уже половину своих денег, поэтому решил переночевать не в гостинице, а на вокзале в зале ожидания. У похожего на клерка мужчины в костюме и при галстуке я спросил, в каком направлении находится вокзал. Когда я сказал ему, что собираюсь переночевать там, он предложил остановиться на ночь у него. Я был настолько расстроен, что обрадовался проявленной этим мужчиной любезности и пошел с ним. Мужчина предложил мне гамбургер, но, разумеется, я сразу понял, что он педик. То, что начало происходить, не на шутку меня испугало. Я достал из сумки походный нож и вонзил его в стол. Только что он трогал меня в промежности, твердил: "Ты не против, не против?", пытался поцеловать меня в губы, но, увидев нож, задрожал. Тогда я решил, не попробовать ли вернуть тринадцать тысяч иен, заплаченных старухе и барсучихе (и еще четыре тысячи за гостиницу), но в этот момент мне страшно приспичило помочиться. ЭЙ! ГДЕ ТУТ ТУАЛЕТ? - спросил я. Трудно представить более нелепый вопрос из уст человека с ножом в руке. Как только зашел в туалет, я услышал, что мужчина выскочил за дверь. Писая, я подумал: "А не будет ли это считаться вооруженным ограблением?" - и решил, что скоро он вернется в сопровождении полицейских. "Нужно срочно бежать", - подумал я, но, как всегда бывает в подобных случаях, струя мочи не иссякала. Выскочив из квартиры педрилы, я бросился бежать. Я ушел из дома, чтобы не участвовать в марафонах, а теперь сломя голову несся по улицам. Ни на каких соревнованиях я так не бегал. Я мчался быстрее и дольше, чем требуется на любом забеге. Пока я бежал, начало светать. Передо мной оказался большой общественный парк. Я направился туда, выпил воды и прилег отдохнуть на скамейку в ожидании рассвета. Я решил, что согреюсь под лучами солнца и почувствую себя лучше. Дожидаясь восхода солнца, я задремал. Проснулся я оттого, что солнце мягко касалось моих щек, а в уши проникал какой-то резкий звук. Сквозь белый утренний туман, висевший над парком, виднелась маленькая сцена, на которой несколько длинноволосых парней настраивали свои инструменты. На сцене не было ударника, только акустические гитары с прикрепленными к ним микрофонами, значит, это был фолк-ансамбль. На площади перед станцией Синдзюку в то время часто происходили выступления фолк-ансамблей, и даже на Кюсю песни в стиле фолк становились все более популярными. Понемногу стала собираться публика. Это была настоящая фолк-музыка. Когда утренняя дымка стала рассеиваться, они начали свой концерт. Длинноволосый парень с бородой и в грязном свитере пел песни Такаиси или Окабаяси Нобуясу и Такада Ватару. На сцене висел плакат "Мы представляем Комитет префектуры Фукуока за мир во Вьетнаме". Я терпеть не мог фолк-музыку. И мне совсем не нравился Комитет за мир во Вьетнаме. Я жил в городе, где существовали американские базы, и я прекрасно знал, насколько сильны и богаты американцы. Для старшеклассника, который ежедневно слышал рев "Фантомов", звуки фолк-зонгов казались слабым пуканьем. Когда все принялись ритмично хлопать в ладоши, я смотрел на них издалека, бормоча: "Идиоты!" В промежутках между песнями они произносили речи и кричали: "Америка, руки прочь от Вьетнама!" В средней школе у нас была девушка по имени Масуда Тиёко, которая стала проституткой. Она получала премии в Клубе каллиграфии, казалась серьезной девушкой. Когда я был во втором классе средней школы, то получил от Масуда Тиёко любовное письмо, она написала, что хочется переписываться со мной, сообщила, что ей нравится Гессе и она была рада, когда на каком-то классном собрании услышала, что я тоже люблю Гессе и что было бы здорово, если бы мы могли в письмах обсуждать его книги, но я был зациклен на другой девочке и не ответил ей. Когда я был уже в первом классе повышенной школы, то однажды встретил Масуда Тиёко. С крашеными волосами и сильно намазанным лицом, она шла под руку с черным американским солдатом. Мы встретились глазами, но Тиёко сделала вид, что не заметила меня. Возле моего дома тоже жили проститутки, и я неоднократно видел, как они занимаются сексом с американскими военнослужащими. Я пытался представить, отсасывает ли Масуда
Тиёко у черных американских солдат, как это делают другие шлюхи. Мне было трудно понять, как она могла променять занятия каллиграфией и увлечение Гессе на члены черных солдат. Когда я слышал эти вшивые антивоенные зонги во славу "Комитета за мир во Вьетнаме", мне хотелось убежать, но я чувствовал себя усталым и не знал, куда пойти. Тихо ворча по поводу исполнителей фолк-зонгов, я заметил, что рядом стоит девушка, которая нюхает из пластикового пакета растворитель для красок. "Тебе не нравится фолк?" - спросила меня РАСТВОРИТЕЛЬНИЦА. "Не нравится", - ответил я. "Меня зовут Ай-тян", - сказала растворительница с несколько недовольным лицом. Мы беседовали с ней о "Железной бабочке", "Динамите" и "Procol Harum". И вдруг Ай-тян, глаза у которой заблестели, потянула меня за руку, заставила встать и потащила за собой. Ай-тян сказала, что была парикмахершей и мечтала поехать в Америку, чтобы увидеть "Grateful Dead", но, получая квитанции о зарплате, она поняла, что никогда не сможет накопить денег на поездку в Америку, и вместо этого стала уличной шлюшкой. В кафе мы выпили по крем-соде, в рок-кафе послушали песни "Doors", в столовой универсама съели по порции тэмпура и удон, чтобы убить время. Потом мы пошли на дискотеку, но нас туда не пустили, сказав, что таким бродяжкам, как я и Ай-тян, вход туда закрыт. Ай-тян сказала, что мы можем заняться этим у нее дома. Я решил, что несколько неуклюжая любительница рока, нюхательница растворителя будет идеальной, чтобы лишить меня невинности. Если бы я связался, скажем, с девчонкой из Английского театрального клуба в Северной школе, она, вероятно, сразу захотела бы меня на себе женить; барсучиха же была слишком отталкивающей. Дом Ай-тян находился на самой окраине в районе Котай. Это был настоящий дом, который мне показался немного странным, и оттуда сразу выскочила ее мама. По лицу у нее текли слезы, и она начала причитать о школе, о детях, которые ее бросают, о паршивой работе социальных служащих, о фирме папы, о соседях, о самоубийствах. Ай-тян не обращала внимания на крики матушки и хотела затащить меня внутрь, но тут в дверях вдруг появился огромный парень и так злобно уставился на меня, что я попятился. Парень вырвал у Ай-тян пластиковый пакет и ударил ее по щеке. Потом он злобно крикнул мне: "Убирайся отсюда!" Я последовал его совету и свалил. "Извини", - сказала Ай-тян, пожимая мне руку на прощанье.
После этого мне уже не хотелось оставаться в Хаката. Через Кумамото я отправился в Кагосима, сел на корабль и поплыл на острова Амами-Осима. Я все еще оставался девственником. Хуже всего было то, что через две недели, когда я решил вернуться в школу, оказалось, что марафон еще не проводился, поскольку был отложен из-за дождей.
Поэтому в свои семнадцать лет я оставался безупречно девственным. Но был один семнадцатилетний парень, который с легкостью общался
с девушками. Это был Фукусима Киёси, басист из рок-ансамбля "Coelacanth", где я был ударником. Мы звали его Фуку-тян. Хотя ему было только семнадцать, выглядел он как зрелый парень, и при этом крепко сложенный. В течение полугода мы оба были с ним в команде по регби; Клуб регбистов находился рядом с Клубом легкоатлетов. Во втором классе был учащийся, известный тем, что победил на префектурных соревнованиях в забеге на стометровку. Однажды мы с Фуку-тян повстречали его перед клубом "Battaille". Так как Фуку-тян выглядел на двадцать лет, спринтер, считая его старше себя, склонился и поприветствовал его. Фуку-тян это показалось забавным, и он сказал: "Ну как, бегаешь все быстрее?" - "Да, стометровку за десять и четыре десятых", - вытянувшись по струнке, ответил спринтер. Мы потом долго хохотали, но впоследствии, когда выяснилось, что мы были из младшего класса, он и другие старшеклассники из Клубов регби и легкой атлетики здорово поколотили Фуку-тян. Фуку-тян был славным парнем, когда я спрашивал его, как ему удается клеить девиц, он всякий раз отвечал: - ПРОСТО ГУБУ СЛИШКОМ НЕ РАСКАТЫВАЙ.
Для раскрутки нашего музыкального фестиваля я решил предварительно снять фильм. К нам присоединился Адама и удивил меня тем, что добыл восьмимиллиметровую видеокамеру "Bell & Howell". Он опросил учащихся младших классов, нет ли у кого-нибудь из них восьмимиллиметровой камеры, и с помощью Сирокуси Юд-зи одного из них угрозами заставил отдать ее. Следующим шагом было подыскать ведущую актрису. Я настоял на том, что это может быть только Мацуи Кадзуко. Адама и Ивасэ хором заявили, что это не удастся. Мацуи Кадзуко, известная под кличкой "Леди Джейн", была красоткой, известной и в других школах города, и к тому же членом престижного Английского театрального клуба.

LADY JANE

Производство видеофильмов вошло в моду после того, как учащиеся одной токийской повышенной школы утерли нос всем ветеранам авангардного кино и завоевали гран-при на Кино-бьеннале. Все считали создание фильмов делом ЛЕГКИМ и при этом самым прогрессивным видом искусства. Как это ни странно, ни я, ни Ивасэ, ни Адама не видели ни одного из самодеятельных подпольных фильмов, но сами мечтали снять такой. Это напоминало ожидание французами во времена фашистской оккупации высадки американских солдат, которых до того никогда не видели.
- Хорошо, так и поступим. Согласны? - сказал я. - Мы не будем придерживаться импровизационной манеры Годара. Мы напишем сценарий и сделаем его мутноватым в стиле Кеннета Анджера, а работа камеры будет как у Йонаса Мекаса.
Адама и Ивасэ слушали и согласно кивали, хотя на самом деле никто из нас не знал, какой именно фильм мы собираемся снимать. Подобно девочкам, просто желающим влюбиться, мы также - просто хотели сделать какой-нибудь фильм.
Прекрасным днем в конце апреля мы с Адама с бьющимися сердцами отправились посмотреть репетиции в Английском театральном клубе. Красавицы, составляющие гордость Северной школы, собрались для исполнения пьесы Шекспира, рассчитывая получить первое место на театральном конкурсе Кюсю.
У входа в аудиторию уже собралась толпа учащихся мужского пола. Большинство принадлежало к фракции "умеренных", а в самом центре толпы стоял Сирокуси Юдзи, с расстегнутым воротником, в широких штанах и сандалиях из змеиной кожи.
С первого года учебы в нашей школе Сирокуси Юдзи был влюблен в Мацуи Кадзуко. Почему парни такого бандитского вида всегда влюбляются в первых красавиц? Но, следует отдать должное Мацуи Кадзуко, она не отвечала ему взаимностью.
Заметив нас, Сирокуси махнул рукой:
- Что ты здесь делаешь, Кэн-ян?
- Да, знаешь ли, решил немного подучить английский, - солгал я.
Сирокуси вдруг стал серьезным и сказал:
- Врешь!
Почему эти бандитские типы всегда безошибочно угадывают, если нормальный парень врет?
- Кого ты здесь хочешь увидеть? Юми? Масако? Миэко? Саико?
В Английском театральном клубе действительно имелось несколько известных красоток. Мы с Ивасэ и Адама переглянулись. И тут до Сирокуси дошло.
- Помолчи... Надеюсь, не мою малышку Кадзуко?
- Именно ее, но не ради того, о чем ты подумал.
Как только я произнес эти слова, Сирокуси выхватил из кармана нож и уколол меня в бедро. Заорав: "Врешь!", он схватил меня за ворот.
- Если протянешь лапы к Кадзуко, у тебя все равно ничего не выйдет, Кэн-ян, - угрожающе сказал Сирокуси, но когда Адама велел ему прекратить, он отпустил меня и начал улыбаться, повторяя: "Только шутка, шутка".
Адама объяснил ему, в чем дело.
- Ты ошибаешься, Юдзи. Кэн собирается снимать фильм. Помнишь ту восьмимиллиметровую камеру, которую мы получили от пацана? Она для фильма и была нужна.
- Фильм? Ну и что? Какое это имеет отношение к Кадзуко?
- Дело в том, что мы хотим пригласить Мацуи Кадзуко на главную роль, - вторгся внезапно я на СТАНДАРТНОМ ЯПОНСКОМ.
- Юдзи, впервые за всю историю существования Северной школы ее ученик снимает фильм. По-твоему, кто еще может быть ведущей актрисой? Если нам не удастся уговорить Мацуи Кадзуко, кто тогда будет играть главную роль? - миролюбиво сказал Адама.
Лицо Сирокуси вдруг просветлело.
- Да, вы правы. Кто еще, кроме Кадзуко...
- Согласен? Если Кэн не увидит ее, как он сможет составить о ней правильное мнение?
После этих слов Адама Сирокуси несколько раз кивнул, взял меня за руку и сказал:
- Я все понял. Но постарайтесь снимать ее так, чтобы она выглядела не хуже Асаока Рурико.
Он пробрался сквозь толпу, пихая собравшихся в спины, чтобы освободить для нас проход. Сирокуси воодушевила идея, что Кадзуко станет звездой нашего фильма. Он громко распинался о том, что ведущим певцом будет Иси-хара Юдзиро, Мацуи Кадзуко будет исполнять роль водителя автобуса, выросшей в детдоме, а ему самому хотелось бы сыграть крутого. Наблюдая за всем этим, Адама прошептал мне на ухо: "Кэн, так не пойдет! Я уверен, что, если Мацуи Кадзуко увидит состав участников, она откажется сниматься". Если бы Кадзуко увидела нас в этот момент с Сирокуси, тупо повторяющим: "Кино, кино, кино, кино...", она бы нас прокляла вместе с Сирокуси. Адама прекрасно это понимал. Почему-то она на дух не переносила Сирокуси.
- Кэн, почему бы тебе самому не пойти и не проверить? Вероятно, Кадзуко сейчас в комнате за сценой.
- О чем ты говоришь? Там же будут одни девчонки!
- Ты все еще в Клубе журналистики?
- Да.
- Не можешь сказать, что пришел для сбора материала для публикации?
Тогда я один отправился в святая святых, где находились красотки Английского театрального клуба.
Когда я оглянулся, то увидел, что все в аудитории жестами поддерживают меня. Некоторые махали ученическими фуражками с криками: "Давай, Кэн!" Тем временем Адама пытался успокоить Сирокуси, который порывался пойти за мной следом.
В комнате стоял запах цветов. Хотелось запеть "Daisy Chain" группы "Tigers". Цветущие девушки среди цветочных ароматов упражнялись в English. Я не знал, с чего начать: "Э-э", "Извините" или "Добрый день", - но чувствовал, что это с самого начала будет проигрышем. Я пытался подобрать подходящие слова, но в голову ничего не приходило. Когда я уже собирался выдать что-нибудь по-английски, появился преподаватель Ёсиока, курирующий Английский театральный клуб. Неприятный тип средних лет с напомаженными волосами, гордившийся тем, что он всегда носит английский костюм.
- В чем дело? - спросил он, подразумевая: что ты осмеливаешься делать в этой комнате, в святая святых?
- Я из Клуба журналистики. Меня зовут...
- Кажется, Ядзаки? Я тебя знаю. Разве я не преподавал в вашем классе грамматику?
- Совершенно верно.
- Как ты можешь говорить "совершенно верно", если тебя никогда не было на занятиях?
"Влип!" - подумал я. Никак не мог предположить, что здесь появится этот учитель и начнет разговаривать таким тоном. Мое положение было более чем уязвимым. Сколь бы мерзким он ни был, но я знал, что он никогда не ударит ученика, и спокойно прогуливал почти все его занятия. Я пропустил и зачетный экзамен после первого семестра. Он пристально смотрел на меня сквозь очки в черной оправе.
- Ну, и зачем ты сюда явился? Не рассчитывай, что сможешь поступить в Английский театральный клуб.
Из комнаты донеся звонкий смех. Красавицы слышали наш разговор. Теперь я уже не мог отступать.
- Я пришел собрать материал для статьи.
- Какой еще материал?
- О ВОЙНЕ ВО ВЬЕТНАМЕ.
- Мне про это ничего не известно. Знаешь, как положено это делать? Вначале ты получаешь разрешение у куратора Клуба журналистики, потом учитель беседует со мной, и если я соглашаюсь, то даю согласие. Сам ты ничего не можешь предпринимать.
Не только в Токио, но и на Кюсю журналистские клубы при старших классах превратились в источники смуты. Членам других клубов не разрешалось поддерживать с ними отношения. Школьное начальство больше всего боялось, что ученики могут создать свою организацию. Дошло до того, что даже собранные и подготовленные материалы мы были обязаны отдавать на проверку нашему куратору. Устраивать свои собрания нам вообще запрещалось. Совет учащихся одобрил такую систему. Дирекция использовала послушный совет учащихся, чтобы создать видимость, что ученики имеют право самостоятельно принимать решения.
В сущности, такой могла бы быть тюрьма или колония под контролем военных властей. Блевать от этого тянуло.
- На самом деле, я пришел сюда не для сбора материала.
- Тогда зачем же?
- Мне нужно кое с кем поговорить.
- Помилуй! Ты разве не видишь, как мы все заняты? Ни у кого нет даже минуты свободной!
Из комнаты, где девочки разбирали текст английской пьесы, донеслось хихиканье. Половина из них не обращала на нас с Ёсиока никакого внимания, другая же половина с интересом наблюдала за происходящим. Мацуи Кадзуко пристально смотрела на нас, прижав карандаш к щеке. Глаза у нее были, как у олененка Бемби. Ради таких глаз мужчина готов идти в бой.
- Как это глупо, - щелкнув языком, сказал я.
- Что значит "глупо"? - удивился Ёсиока.
- Ваш Шекспир - глупость. Сэнсэй, ведь во Вьетнаме ежедневно гибнет несколько тысяч людей, а у вас - Шекспир.
- Что?
- Посмотрите в окно на эту гавань. Ежедневно из нее выплывают американские военные суда, чтобы убивать людей.
Ёсиока растерялся. Провинциальные учителя не знают, как вести себя с радикальными учениками. Обычный учитель просто влепил бы затрещину, но этот был не таков.
- Я сообщу об этом учителю, курирующему Клуб журналистики.
- Сэнсэй, а вам нравится война?
- О чем ты говоришь?
Ёсиока пережил войну и, вероятно, сильно настрадался. Он изменился в лице. Упоминание о войне очень удобно: всегда выручает в спорах с преподавателями. Учителя не могут возражать, поскольку им положено говорить, что война была злом. Поэтому они стараются избегать этой темы.
- Уходи, Ядзаки, мы очень заняты.
- Так вы против войны?
Ёсиока был любителем искусств, не слишком крепкого телосложения, - не знаю служил ли он в регулярной армии. Если он и был в армии, то наверняка все над ним там издевались.
- Если вы против войны, то будет трусостью не выступить против нее.
- Но какая между этим связь?
- Большая. Американцы используют наши базы, чтобы убивать людей.
- Вас не должен волновать этот вопрос.
- А кого он должен волновать?
- Ядзаки, ты поступишь в университет, поступишь на работу, женишься, заведешь детей, станешь взрослым - тогда об этом и выскажешься.
Болван! О чем я ВЫСКАЖУСЬ?
- Значит, нельзя быть против войны, пока ты не стал взрослым? А разве в войну дети не умирали? Разве старшеклассники не умирали?
Лицо Ёсиока побагровело. В это время мимо проходил тренер Клуба легкой атлетики Кавасаки, а с ним - Аихара из Клуба дзюдо. Я их не заметил. Я говорил, что не выступать против каких-то действий равнозначно их одобрению, а как же может преподаватель одобрять убийство людей? Я стоял лицом к Ёсиока и обвинял его, и в этот момент Аихара схватил меня за волосы и, трижды ударив по лицу, бросил на пол. "Ядзаки-и-и-и-и!" - прокричал Аихара. Он был тупым выпускником националистического колледжа. Но при этом он был тем парнем с деформированными ушами, который однажды победил в общенациональных соревнованиях по дзюдо в среднем весе. "Вста-а-а-а-нь!" - закричал он. "Зачем нужно было сбивать меня с ног, чтобы потом требовать подняться?" - пронеслось у меня в голове. Но, под впечатлением от деформированных ушей и расплющенного носа, я с трудом поднялся. "Засранец, как ты смеешь так разговаривать с преподавателем?" - Он снова влепил мне пощечину. Ладони у него были настолько толстыми и твердыми, что удар был не хуже, чем кулаком. "Такие, как Ядзаки, только ртом хорошо работают. От марафона он уклонился, но языком шевелит бойко", - это уже шутил Кавасаки. У меня на глаза навернулись слезы: зачем ему понадобилось в такой момент еще припоминать марафон? Кадзуко за всем этим наблюдала, и я понимал, что, если заплачу, все будет кончено. Я не заплакал. Аихара ухмылялся. Он был выпускником такого паршивого колледжа, что ему доставляло истинное удовольствие лупить учеников вроде меня. Сирокуси Юдзи и его приятелям тоже часто доставалось от Аихары. Во время занятий дзюдо он зажимал их в замок, бил по яйцам, бросал о стену, таскал за уши или сбивал ударом ноги. Однако тренер он был действительно хороший. Снова схватив за волосы, он потащил меня в преподавательскую. Сирокуси, Адама, и Ивасэ ошеломленно провожали нас взглядами. "Только не говорите мне... не говорите, что он собирался напасть на Кадзуко..."
В преподавательской меня на целый час поставили в угол. Самое неприятное было то, что каждый учитель, проходя мимо, спрашивал, в чем я провинился, и я снова и снова должен был все объяснять. Куратор Клуба журналистики и декан факультета были вынуждены извиняться перед Ёсиока, Кавасаки и Аихара. Два преподавателя краснели из-за меня.
А мне так и не удалось поговорить с Мацуи Кадзуко.
К Адама пришел парнишка, у которого мы позаимствовали восьмимиллиметровую камеру. Его звали Масугаки Тацуо. Мы с Адама смеялись над таким неприличным именем, как Масугаки, но он оказался парнем решительным. Он входил в политическую группировку, возглавляемую Нарусима и Отаки, и пришел с заявлением, что не одолжит камеру, если она не будет использована для целей политической борьбы. Адама пытался его убедить, что если темой нашего фильма не будет непосредственно политическая борьба, то можно будет отразить ее другими способами, например в символистских сценах в духе Годара. Но Масугаки сказал, что эти вопросы мы должны обсудить с руководителями группы, Нарусима и Отаки, после чего удалился.
- Доброе утро! - раздался звонкий голос.
Я шел в школу, остановился на склоне холма перед самым зданием и, обернувшись, увидел, что там стоит олененок Бемби - Мацуи Кадзуко. По телу у меня пробежала дрожь.
- А, доброе утро, - ответил я с улыбкой, обнял ее за плечи и погладил по волосам. У меня не было слов.
- Ядзаки-сан, вы на автобусе? - спросила она, интересуясь, как я добираюсь до школы.
- Нет, пешком. А ты?
- Автобусом.
- Они же битком набиты.
- Да. Но я привыкла.
- Кстати, кто дал тебе кличку "Леди Джейн"?
- Один старшеклассник.
- Это из песни "Роллингов"?
- Ага. Я когда-то любила эту песню.
- Хорошая мелодия. Тебе нравятся "Роллинги"?
- Я не слишком хорошо их знаю. Мне больше нравятся Боб Дилан и "Beatles". Но больше всего я люблю Саймона и Гарфанкела.
- Неужели? Мне они тоже нравятся.
- Ядзаки-сан, а у вас нет их пластинок?
- Конечно есть. "Wednesday Morning 3 а. т.", "Parsely, Sage, Rosemary & Thyme" и еще "Homeward Bound".
- A "Bookends" нет?
- Есть.
- А нельзя ее одолжить?
- О чем речь!
- Как здорово! На этой пластинке мне больше всего нравится песня "At the Zoo". Классная мелодия, правда?
- Да, высший класс.
Я уже прикидывал, где достать пластинку "Bookends". Нужно найти денег и непременно купить ее сегодня. Если не хватит, попросить у Адама и Ивасэ. Они должны согласиться: это же для нашей ведущей актрисы.
- Ядзаки-сан, вы все время об этом думаете?
- О чем?
- О том, о чем вы накануне говорили с учителем Ёсиока.
- А-а, о Вьетнаме? -Да.
- Не то чтобы думаю постоянно, но это всегда меня преследует. Например, в новостях.
- А вы много читаете? -Да.
- Не могли бы вы дать мне почитать что-нибудь интересное?
Мне хотелось, чтобы этот холм перед школой тянулся вечно. Мне хотелось продолжать говорить и говорить с Кадзуко. Я впервые ощутил, как подскакивает сердце, когда идешь рядом с красивой девушкой.
- Вы, конечно, видели по телевизору, как студенты устраивают демонстрации и возводят баррикады? Мне это кажется совершенно иным миром, но в то лее время я чувствую, что их понимаю.
- Неужели?
- Вы сказали, что Шекспир - глупость. Я тоже так считаю.
- Неужели?
- Таких людей, как Саймон и Гарфанкел понимаешь без труда. А с Шекспиром так не получается.
Мы уже подошли к школе. Я пообещал ей одолжить пластинку "Bookends", мы сказали на прощанье "Гуд бай" и расстались. Даже после расставания у меня было такое ощущение, что я иду по цветочному лугу.
Адама очень удивился, когда я предложил: "ЗАБАРРИКАДИРУЕМ ШКОЛУ". Я все еще находился под впечатлением слов Мацуи Кадзуко, сказавшей, что ей нравятся парни, которые возводят баррикады и устраивают демонстрации.
- Мы же обещали Масугаки что-то сделать. Не мешало бы как-нибудь посетить Нарасима и Отаки в Адзито, - сказал Адама.

ДАНИЭЛЬ КОН-БЕНДИТ

Над центром боевой организации, возглавляемой Отаки и Нарасима, висела надпись: ОБЪЕДИНЕННЫЙ ФРОНТ БОРЬБЫ УЧАЩИХСЯ СЕВЕРНОЙ ПОВЫШЕННОЙ ШКОЛЫ САСЭБО. Адзито находилась выше станции Сасэбо. Это не значит, что она была на втором этаже станции. В Сасэбо, как и в Нагасаки, многие улицы тянутся по склонам холмов. В Сасэбо имеется ровная береговая полоса вокруг извилистой, но удобной гавани, защищенной подступающими к ней горами. В этом единственном ровном месте находятся универмаг, кинотеатр, торговая улица и американская военная база. В каждом городе, где они есть, базам отведено самое лучшее место.
Агитационный пункт Объединенного фронта борьбы учащихся Северной повышенной школы размещался на втором этаже табачной лавки к северу от вокзала, туда вела дорога по крутому склону холма.
- Когда, наконец, кончится этот склон? - вытирая пот с лица, спросил Адама.
Девяносто восемь процентов населения Сасэбо живет на склонах холмов или на самом верху. Дети спускаются поиграть в город, а потом возвращаются домой, карабкаясь по холмам, усталые и проголодавшиеся.
Как и в большинстве табачных лавок, хозяйкой была старуха, про которую нельзя было точно сказать: жива она еще или уже умерла.
- Добрый день! - поприветствовали мы ее с Адама, но старуха и бровью не повела. Я решил, что она уже мертва. Адама предположил, что это хорошо выполненный манекен. Она даже не спала, а сидела, согнувшись и сложив руки на коленях. За стеклами очков были видны ее открытые глаза. Мы встревожились и решили дождаться, когда старуха наконец моргнет, но ее веки были такими набрякшими, что было непонятно, моргает она или нет. Под навесом крыши висели засохшие цветы космеи, напоминающие хризантемы. Ветер раздувал жидкие старушечьи волосы. В конечном счете, когда мы уже решили, что это или манекен, или мумия, ее веки опустились и снова поднялись. Мы с Адама переглянулись и улыбнулись.
Над главным входом висела табличка: "Центр по изучению экономики при Северной школе". Впрочем, вряд ли можно было бы назвать табличкой лист писчей бумаги, полинявший от дождей. Мы поднялись по лестнице сбоку от главного входа. Там было темно. "Почему в традиционных японских домах такое плохое освещение?" - спросил я, и Адама ответил, что это потому, что японцы комплексуют по поводу секса. Возможно, Адама и прав.
В помещении агитационного центра никого не было. В комнате размером в 12 татами на одной из раздвижных стен висели плакаты с портретами Че Гевары, Мао Цзэ-дуна и ТРОЦКОГО. На столе стоял множительный аппарат, лежали книги из серии "Иванами бунко", дешевая гитара, громкоговоритель и экземпляры газетенки группы борьбы за освобождение "Сясэйдо" как свидетельство того, что члены студенческого Комитета самоуправления Нагасакского университета поддерживали их и иногда участвовали в местных оргиях.
- Выглядит весьма неприлично, - заметил Адама, окидывая взглядом разобранный футон, подушки и смятые бумажные салфетки на полу.
Возможно, причиной тому было плохое освещение домов в японском стиле, но агитационный пункт радикальной группы выглядел весьма сомнительно. Наличие футона свидетельствовало о том, что Отаки и Нарасима с соратниками часто оставались здесь на ночь. В группировку Отаки входили некоторые старшеклассницы, хотя и не из Северной повышенной, а из коммерческого колледжа. Трудно представить что-либо более непристойное, чем разрытый футон, подушки, разбросанные бумажные салфетки и девушки из коммерческого колледжа.
Минут через десять появился Ивасэ, вспотевший, с тремя пакетами кофе с молоком. Я выпил свой кофе, хотя мне не хватало булочки. Ивасэ взял дешевую гитару и начал на ней играть мелодию "Иногда я чувствую себя сиротой". Со времен Элвиса и Кобаяси Акира местные ребята не представляли себя без гитары. Те, кто не мог приобрести нормальную гитару, ограничивались гавайской четырехстрункой. Кроме гавайской музыки, на ней ничего исполнять невозможно. Вот почему на какое-то время эта самая гавайская музыка и вошла в моду. Электрогитары стали популярными, когда я еще учился в средней школе. Гитары "Tesco", усилители "Guyatone", барабаны "Pearl", а инструменты вроде "Gibson & Fender", "Music Man" или "Roland and Paiste" существовали для нас только в иллюстрированных журналах. После того как бум "Ventures" закончился и наступила эпоха "Beatles" и прочих групп, ориентирующихся на вокальное исполнение, все желали слушать полуакустические мелодии в духе "Rickenbacker" Джона Леннона. Когда стали популярными антиправительственные и антивоенные мелодии, фирма "Yamaha" выпустила партию новых и вполне приемлемых для зонгов гитар, которые всем пришлись по нраву. Однако в агитационном центре была не "Yamaha", a "Yamasa" - название, кстати, больше подходило бы для быстрорастворимого супчика. Ивасэ спел под нее "Иногда я чувствую себя сиротой", а потом - "Колыбельную Такэда". Вероятно, он выбрал их потому, что для каждой требовалось не более двух-трех аккордов. Очевидно, эти две грустные мелодии вогнали его в меланхолическое настроение, и Ивасэ спросил:
- Вы оба после школы собираетесь в университет?
Тогда Адама еще собирался поступать на медицинский факультет государственного университета, но я думаю, он не представлял, что это практически невозможно. Я точно не помню, какими были в то время мои планы, но, видимо, я вообще об этом не слишком задумывался. Тогда я уже попал в категорию людей, которые вообще не думают о будущем. Однако это не значит, что меня не волновало, что мои оценки все время ухудшаются. Это меня тревожило. Мне совсем не хотелось запороть экзамены. Это при том, что в 1969 году провалиться было большим развлечением. Студенты повышенной школы даже издали книгу с заявлениями против университетского образования. В журналах японские хиппи изображались рисующими свои яркие картины на голых телах женщин, окутанных дымкой. В демонстрациях непременно принимали участие смазливые девицы. Женщины были центральным моментом. Причиной страха перед провалом была перспектива остаться тогда без телки. И это не из-за желания обрести жену, поскольку число невест было безграничным. Парни просто не могли жить, если не получали подтверждения, что нравятся девицам.
- А ты что собираешься делать, Ивасэ? - спросил Адама. Ивасэ учился в классе, где почти никто не собирался поступать в университет.
- Не знаю, - ответил он. - Думаю, что в университет мне не попасть.
Потом он спросил о моих планах.
- Я тоже не знаю. Я мог бы пойти в художественный колледж, но, скорее всего, пойду на филфак... Впрочем, я еще не решил, - ответил я.
- Ты счастливчик, - сказал Ивасэ, беря на гитаре ля-минор. - У тебя много талантов. У Адама тоже хорошая башка. А у меня ничего нет, - грустно добавил он, продолжая бренчать на гитаре ЛЯ-МИНОР. Тогда я забрал у него гитару и взял соль.
- Ивасэ, перестань молоть чушь, - бодро сказал Адама, попивая свой кофе с молоком. - Откуда ты знаешь, что у тебя нет никаких талантов? Вспомни Джона Леннона. Что он писал в журнале "Музыкальная жизнь"? Что его считали совершенно бесталанным ребенком.
Эти слова взбодрили Ивасэ. Он опустил глаза, рассмеялся и покачал головой.
- Понимаю. Все ясно. Тем не менее вы оба останетесь моими друзьями, даже после того, как окончите университет?
И мне, и Адама стала понятна причина его грусти. Мы с Адама становились все ближе, и он чувствовал, что отходит в тень. До того как мы с ним встретились, Ивасэ был заурядным, простоватым парнем из футбольной команды, которого обожали полные уродины. После того как он стал нашим другом, Ивасэ начал читать поэзию Татихара Додзо, слушать Колтрей-на, перестал гоняться за уродинами и ушел из футбольной команды. Но не я изменил его отношение к жизни. Я был лишь одним из его приятелей. Я только познакомил Ивасэ с поэзией, джазом и поп-артом. Ивасэ окунулся в них потому, что никто не мог ему в этом помешать. Теперь зачастую он лучше меня разбирался в джазе, поп-арте, театре андерграунда, поэзии и кино. Он всегда был моим первым сообщником. Но после того как к нам присоединился Адама, он, вероятно, стал считать, что его роль слишком неопределенная и его единственной функцией является покупать для нас с Адама кофе с молоком.
Ивасэ выглядел совсем одиноким, когда спросил: "Вы останетесь моими друзьями?" Таким подавленным я давно его не видел, разве что когда мы были в первом классе. Тогда у нас был учитель классического японского по имени Симидзу. Он был мерзким типом, лупил нас по голове деревянной линейкой, если мы не справлялись с контрольными: один удар за семьдесят баллов из ста, два удара - за шестьдесят, три - за пятьдесят, четыре - за сорок. Ивасэ и еще пара учеников всегда получали по четыре-пять ударов. В конце второго семестра Симидзу объявил: "Учебный год подходит к концу. Если я буду вас правильно бить, мы не успеем пройти весь учебный материал. Поэтому отныне я буду наказывать вас не больше, чем четырьмя ударами". Все страшно обрадовались, но самые слабые студенты напряглись. "Тебе повезло, Ивасэ", - сказал он возвращая ему контрольную. Было понятно, что у него менее сорока баллов, и все рассмеялись. Ивасэ потупился и улыбнулся, но потом я видел, какое отчаяние было на его лице. Тогда я подумал, что для Ивасэ было бы лучше получить удары линейкой, чем вообще быть списанным со счетов.
- Эй, Отаки-сан здесь? - нарушил мрачную атмосферу, созданную Ивасэ, девичий голос.
В дверях появились две девушки в форме коммерческого колледжа, которые по сравнению с Мацуи Кадзуко казались гориллами, и захихикали при виде Адама. Они, вероятно, обрадовались, что в комнате хоть кто-то есть. При виде же такого красивого парня, как Адама, девицы расслабились и развеселились.
- Привет! Я - Ядзаки из Северной школы, он - Ямада, а тот - Ивасэ. Вы из коммерческого колледжа? Заходите! А что в мешке? Рисовое печенье? Угостите нас. Мы же все товарищи! - сказал я как ни в чем не бывало.
Их звали Тэйко и Фумиэ, как фабричных девчушек из старых мелодрам. Я завел с ними разговор об Элдридже Кливере, Даниэле Кон-Бендите и Франце Фаноне. Я указал им на сходство строя, описанного в трактате Макиавелли "Государь" и императорской системы в послевоенной Японии, выразил сомнение по поводу того, что Че Геваре удалось претворить в жизнь идеи анархизма. Разумеется, я лгал, похрустывая крекерами, наигрывая на гитаре "April Come She Will" Саймона и Гарфанкела, объясняя, что хранить девственность вредно для здоровья старшеклассниц и что все преподаватели Северной школы потрясаются тупости Отаки и Нарасима. Однако эти две фабричные девчонки, видимо, были любовницами Отаки и Нарасима, подтверждением чему были разобранный футон, подушки и бумажные салфетки. Поговаривали, что Отаки и Нарасима завлекали в свою организацию обещаниями секса и устраивали там оргии. Значит, это правда. Оба они были грязными типами. Мне было настолько досадно, что они не относятся к вопросу борьбы более серьезно, что я готов был расплакаться.
Пока я разъяснял фабричным девчонкам, что если полить воду на спаривающихся собак, то они разъединятся, а те продолжали хихикать, появилось десять человек с Нарусима и Отаки во главе. Среди них был студент университета в шлеме. Кроме того, были педерастического вида Фусэ и Мияти из дискуссионного клуба, Мидзогути, которого едва не выгнали из школы за то, что он сбил кого-то на велосипеде, и еще трое учащихся второго класса, включая владельца восьмимиллиметровой камеры Масугаки.
При виде меня на лицах Нарасима и Отаки появились неприятные ухмылки. Во втором классе мы учились вместе. Оба они были отстающими. Когда я, впрочем, не очень понимая смысл, пытался одолеть "Империализм как высшая стадия капитализма", они даже имени Ленина не знали. Оба были тупицами и только начинали осознавать, что оказываются в ряду заурядностей. Вступив в Объединенный фронт борьбы, они переменились, поняв, что даже посредственности могут стать звездами. Я с презрением смотрел на них, когда они начали распространять в школе листовки с призывами Студенческо-рабочего движения университета Нагасаки. Я считал их намного ниже себя. Но, используя футоны, подушки и бумажные салфетки, они смогли привлечь к себе таких же тупых, как они сами, и теперь почувствовали уверенность в себе.
- Что это значит? Ядзаки? Подумать только! - воскликнул Нарасима.
- Решил вступить в наши ряды? - спросил Отаки.
Когда он еще только создавал организацию и приглашал меня, я отказался. Я сказал тогда, что еще не созрел и занимаюсь внутренними поисками, но это была ложь. Мне не хотелось, чтобы меня выперли из школы за занятия подобной деятельностью, а кроме того, считал, что производство фильмов быстрее приведет меня к разбросанным футонам, подушкам и бумажным салфеткам. Но сейчас говорить об этом было неуместно. Причиной тому - Мацуи Ка-дзуко. Моему олененку Бемби нравились мужчины, которые ведут борьбу.
- Да, хочу вступить, - сказал я.
Отаки и Нарасима вначале удивились, а потом обрадовались и пожали мне руку. Они представили меня парню в шлеме со словами, что я блестящий теоретик и еще в школе читал тру-
ды Маркса и Ленина. Парень в шлеме сказал, что одной теории недостаточно, и посмотрел на меня. Вид у него был довольно дебильный. Но я имел дело с девятью, и мне нужно было срочно взять ситуацию ПОД КОНТРОЛЬ.
- Хорошо, Отаки, - сказал я, - расскажи, каковы твои планы борьбы.
Отаки и Нарасима растерянно переглянулись. В их головах не было никаких идей. Объясняя свои планы, они сказали, что собираются создать группу, связанную с Нагасакским университетом, и вместе с Ёкота-сан и другими распространять листовки с призывами "За мир во Вьетнаме"...
- Давайте лучше построим баррикады.
На Кюсю еще ни разу не только в школах, но даже в Нагасакском университете не возводили баррикад. В нашем провинциальном городке на западном побережье острова еще ни разу школа не была забаррикадирована. Такая идея была им столь же малопонятна, как фильмы Годара или песни "Led Zeppelin". Она всех ошеломила.
- Я уже решил. Это должен быть день окончания занятий, 19 июля. Мы забаррикадируем крышу школы.
Мое предложение всех привело в восторг, только у парня в шлеме вырвалось: "Это безумие!"
- Помолчи, это дело Северной школы. Оно не имеет никакого отношения к студентам Нагасакского университета, которые никогда не возводили баррикад.
Масугаки и прочие второклассники посмотрели на меня с уважением.
- Вся проблема в том, что мы имеем дело с организацией, где нет даже десяти членов. Как только станет известно, что мы собираемся забаррикадироваться, нас исключат из школы раньше, чем мы успеем начать, - уверенным голосом произнес я, потом продолжил: - Нам нужно приобрести больше сторонников. Пока их число не возрастет, наш план должен оставаться в тайне. Организация должна быть подпольной. Поэтому 19 июля доверим баррикадирование нашим союзникам. После баррикадирования там никого не останется. Это будет тактикой герильи.
Я всерьез увлекся и перешел на стандартный японский:
- Нашей тактикой будет написание граффити на стенах школьных помещений. Потом мы вывесим с крыши огромный лозунг. Мы сделаем это глубокой ночью, в стиле герильи. Мы забаррикадируем проход между лестницей и крышей, чтобы лозунг было невозможно снять. Нам нельзя будет использовать нынешнее название организации, иначе Нарасима и Отаки немедленно исключат из школы. Поскольку организация пока еще слишком малочисленная, такого мы допустить не можем. Именно об этом писал Че Гевара в своей книге "Принципы герильи".
Никто не произнес ни слова. Только Адама, улыбаясь, почесывал подбородок. Он один понимал, что причиной всему Мацуи Кадзуко.
- С маленькой группой нам не потребуется много денег, и число участников достаточное. Если мы сделаем это в день окончания школы, трудно будет что-то узнать, поскольку назавтра начнутся летние каникулы, а на учащихся вывешенный плакат произведет сильное впечатление. Так как во время каникул они не будут общаться с учителями, их не смогут настроить в антиреволюционном духе, и, возможно, за время летних каникул они даже прочтут Маркса или задумаются о Вьетнамской войне. Еще одним важным лозунгом должно быть что-то имеющее отношение чисто к префектуре Нагасаки: протест против Общенационального состязания, которое правительство хочет использовать как контрреволюционную меру. Нужно подчеркнуть, что девушкам участие в подготовке к массовым церемониям мешает готовиться ко вступительным экзаменам в университет. Значительно проще расширить фронт борьбы, если удастся сформулировать конкретные требования, когда люди соотносят задачи общей борьбы с личными интересами. Разумеется, мы не станем говорить, что все было задумано учащимися Северной школы, но и не будем утверждать, что это дело рук посторонних. Мы можем только намекнуть, что ветер дует из Северной школы.
Немного погодя, Отаки поднял руку.
- А как мы назовем себя, если не Всеобщий комитет борьбы Северной школы?
Я посоветовал ему не волноваться.
- Я уже придумал название - "ВАДЖРА". Это санскритское слово ассоциируется со страстными и гневными богами. Этого недостаточно?
- Более чем достаточно! - прокричал Масугаки, и все зааплодировали.
Так я стал предводителем общины "Ваджра", новой антиправительственной организации Северной школы.

КЛАУДИА КАРДИНАЛЕ

Через несколько дней после окончания семестровых экзаменов, которые я сдал очень плохо, мы с Адама и Ивасэ снова поднимались по холму к агитационному пункту.
- Помнишь, Кэн-сан, как в прошлом году мы ездили поразвлечься в Хаката? - сказал Ивасэ.
- Когда мы целую ночь провели в кинотеатре?
Ивасэ вспомнил о том уик-энде прошлым летом, когда мы с ним сели на поезд и отправились в Хаката, чтобы посмотреть несколько фильмов. Мы поехали туда в субботу, узнав, что там всю ночь будет проходить фестиваль польских фильмов.
- Помнишь джаз-кафе, где мы были?
- Ага.
- Как оно называлось?
- Кажется, "Riverside". Оно было прямо на берегу реки.
- Я подумываю, чтобы во время летних каникул там немного подработать.
- В "Riverside"? Здорово!
- Хозяин его - славный парень. Я послал ему письмо.
- Правда?
В прошлом году мы с Ивасэ прибыли в Хаката после обеда. Забросив вещи и отметившись в общежитии университета Кюсю, мы сразу отправились посмотреть на американский "Фантом". Потом съели по миске лапши и направились в квартал кинотеатров. Прямо напротив маленького кинотеатра "Худфильмы" находился красочный стенд. Его украшала розовая женщина с огромными титьками, и были написаны названия фильмов: "Потроха ангела", "Похитители эмбрионов" и "Грязные бабы в лесной глуши". Я остановился и пялился на стенд. Ивасэ сразу потащил меня туда, где показывали "Пассажирку", "Мать Иоанна от ангелов" и "Канал".
- Подожди, подожди, подожди, подожди, Ивасэ! Давай посмотрим лучше фильмы Вака-мацу Кодзи или Тодзюро вместо этих польских фильмушек, где нет даже "Пепла и алмаза". Вместо гостиницы нам придется дремать в кинотеатре, наблюдая за страданиями монашек и партизан...
Всегда серьезный Ивасэ предложил сделать выбор при помощи дзянкэн, и я проиграл. Но все равно я сказал, что смотреть на нацистов не хочу, и направился к бабам с розовыми буферами. Такой была наша краткая поездка. Мы встретились на следующий день в джаз-кафе "Riverside". Ивасэ попросил сыграть Колтрей-новскую балладу, а я заказал мелодию Стэна Гетца. В промежутке между этими мелодиями оркестр исполнил песню Карлы Блэй по просьбе группы девчонок лет двадцати. Их было три и, похоже, что все они работали продавщицами в отделе одежды в универмаге. Девицы из универмага с удовольствием слушали песни двадцатилетней давности. Одна из трех очень приглянулась Ивасэ. Она была типичной выпускницей коммерческого колледжа: невзрачная, длинноволосая, смуглая и узкоглазая. Я знал, что они с Ивасэ переписывались, и подумал, что он хочет получить временную работу на летних каникулах, чтобы видеться с ней. Однажды он показывал мне письмо от этой девушки. "Дорогой Хидэбо, как вы поживаете? (Настоящая фамилия Ивасэ была Хидэо.) Сейчас, когда я пишу вам, я слушаю совместное выступление "Booker Little" и Эрика Дольфи. Возможно, вы правы, когда считаете меня слабой женщиной. Мне следует слушать, что говорят люди вокруг, а верить только самой себе. Но когда я думаю об окружающих, то утрачиваю уверенность в себе... Что мне делать?" Когда я попросил Ивасэ объяснить, в чем состоит ее проблема, он притворился, что ничего не понимает, но мне было очевидно, что речь идет о какой-то ЗАПРЕТНОЙ ЛЮБВИ. Может быть, о начальнике с женой и детьми, о якудза, об отчиме, о любимом песике? Связь с этой девчонкой была единственным, что делало Ивасэ старше меня. Когда я упоминал о ней, Ивасэ только улыбался и бормотал: "Она настоящая женщина". Я даже ревновал, думая: неужели он приехал сюда только ради встречи с этой девицей? Хоть в чем-то Ивасэ меня обогнал. Я вспоминал эту девушку в легком платьице. Ивасэ был прав: от нее исходил запах "настоящей женщины".
Это не был запах дешевых духов, типичный для шлюх, болтающихся в барах с иностранцами. Но зачем нужно было Ивасэ в тот дождливый день по дороге в агитационный пункт заводить разговор о "Riverside"?
- Ты собираешься поехать туда, чтобы снова встретиться с той девушкой? - спросил я.
- А как ты догадался? - несколько раз кивнув и хихикая, ответил он.
Поскольку мы с Адама взяли в свои руки руководство Объединенным фронтом борьбы Северной школы, Ивасэ, вероятно, утратил уверенность в собственной значимости, а девушка позволяла ему самоутвердиться. Я представил себе голое, благоуханное тело этой продавщицы и в сердцах прокричал, обращаясь к Ивасэ: "Порви с ней, выкинь из головы!" Ни о чем не подозревающий Адама сбивал только начинающие менять цвет гортензии вдоль дороги.
Адама оставался бесстрастным.
"Сила воображения побеждает силу власти!" - такой лозунг мы решили вывесить с крыши. Нарасима и Отаки предлагали что-то вроде дежурного меню в столовке: "Сопротивление создает принципы". Такие предложенные мной и Адама лозунги времен майской революции в Париже, как "Отвергнем предопределенное согласие" или "Под тротуаром лежит пустыня", встретили восторженную поддержку у Масугаи и других второклассников.
Придумывать лозунги было забавно. Все писали их на узких бумажных полосках, потом зачитывали. За окном серебристыми иглами падал дождь. Нам не хватало только соломенных шляп, иначе мы напоминали бы поэтов, сочиняющих хайку по случаю праздника Танабата - дня встречи небесных возлюбленных.
- Кэн-сан, баррикады - это славно, но что мы будем делать с фестивалем? Как насчет фильма? - спросил Ивасэ, когда на обратном пути из агитационного пункта мы остановились в кафе "Бульвар" с классической музыкой выпить по чашке кофе. В то время кофе был излюбленным напитком всех учащихся школ в провинции.
- Мы подготовим его за летние каникулы, - ответил я.
- Но прежде нужно успеть написать сценарий, - сказал Адама, попивая содовую.
В те времена все прибывшие в провинциальные города из захолустья, обожали газированную воду.
- А что за фильм ты собираешься снимать, Кэн? - спросил Адама, втягивая содовую через соломинку.
- Я еще не решил, - ответил я, попивая свой томатный сок.
В те дни во всех провинциальных городах самые утонченные молодые люди пили томатный сок. Конечно, это чушь. Томатный сок был еще в новинку, и многие не пили его, потому что он имел вкус помидоров, не был сладким или потому что им не нравился его красный цвет. Я заставил себя привыкнуть пить томатный сок, чтобы таким образом привлекать к себе внимание.
- Разве я вам еще не говорил? Фильм должен быть сюрреалистическим.
- Говорил, говорил.
- А какая там будет музыка?
- Как насчет Мессиана?
- Да, да...
В то время я начал получать удовольствие от умелого одурачивания других. Я понял, что как только кто-то начинает на тебя давить, нужно переключить разговор на тему, в которой собеседник не разбирается. С тем, кто силен в литературе, говорить о "velvet underground", с тем, кто хорошо знает рок-музыку, говорить о Мессиане, с тем, кто силен в классической музыке, говорить о Рое Лихтенштейне, со знатоками поп-арта говорить о Жане Жене. При такой тактике в провинциальных городах в спорах никогда не проиграешь.
- Это будет авангардистское кино? - спросил Адама, доставая блокнот и шариковую ручку. - Можешь изложить в общих чертах сюжет?
- Ну, если мы собираемся начать съемки летом, мы же должны подготовиться. Оборудование, участники...
Адама был прирожденным продюсером. Это меня воодушевило. Воодушевило настолько, что я изложил ему замысел всей истории.
- Это будет сочетание "Андалузского пса" и "Поднимающегося скорпиона"... Вначале будет труп черного кота, подвешенный на дереве, мы обольем все бензином и подожжем. Снизу будет подниматься дым, а вверху будет пламя. И вдруг сквозь дым с рокотом пронесутся три мотоциклиста. - Тут мне пришло в голову, что в подобном фильме не остается места для Мацуи Кадзуко. Олененок Бемби никак не увязывался с сюрреализмом.
- Отменяется, - сказал я.
- Труп кошки - черной, бензин, три мотоцикла, верно? - прочитал Адама запись в своем блокноте и поднял взор.
- Отменяется. Подобные фильмы - чушь. Подождите-ка. Я предлагаю другую историю.
Ивасэ и Адама переглянулись.
- Хорошо. Первой сценой будет утренний горный луг. В воздухе еще висит дымка, как на лугах на горе Асо.
- Горный луг? Утром? - рассмеялся Адама. - Как может труп черного кота превратиться в горный луг.
- Напряги свое воображение, представляй. Чистое воображение важнее всего. Тебе это понятно? Значит, будут горы. Потом камера наплывет на юношу, играющего на флейте.
- Но камерой Масугаки невозможно сделать "наплыв".
- Помолчи, Адама-тян! Подробности мы обсудим потом. Юноша играет на флейте и исполняет очень красивую мелодию.
- Понятно, "Венок из маргариток".
- Да, неплохая мысль. Всякий раз, когда тебе приходит хорошая идея, я не сразу въезжаю. А потом появляется девушка.
- Леди Джейн.
- Точно. Девушка в БЕЛОМ ПЛАТЬЕ, безупречно белом, в подвенечном платье, которое скорее напоминает сорочку, сквозь которую все просвечивает. И потом она в нем поскачет на БЕЛОЙ ЛОШАДИ.
- Флейта, белое платье - скорее сорочка, чем подвенечное платье, - прочитал Адама в своем блокноте. - И лошадь? - удивленно вскинул он голову: - Лошадь? Белая лошадь?
- Да.
- Не годится! Где мы возьмем белую лошадь?
- Она совсем не обязательна. Воображение, воображение!
- Ты говоришь о воображении, Кэн, но мы не можем снять то, чего у нас нет. Как насчет собаки? У моих соседей есть большая белая собака из префектуры Акита.
- Собака?
- Ага. Ее зовут Беляш. Она большая, на ней даже женщина сможет ехать верхом.
- Если Мацуи Кадзуко появится верхом на собаке из Акита, у всех крыша поедет. Они решат, что мы над ними издеваемся.
- Успокойтесь, ребята, - сказал Ивасэ, и мы сразу перестали спорить.
Причиной было не вмешательство Ивасэ. Дело в том, что в кафе вошла девушка, похожая на Клаудиа Кардинале в ФОРМЕ ШКОЛЫ ДЗЮНВА, села за соседний столик и заказала чай с лимоном. Я попросил у хозяина, принимающего заказ, поставить для меня "Фантастическую симфонию" Берлиоза в исполнении оркестра Зубина Мехта. Сразу после этого Ивасэ сказал:
- Ты только и знаешь эту компанию: Берлиоз, "Фантастическая симфония", Зубин Мехта.
- Что за чушь? Я знаю еще "Четыре времени года" в исполнении "I Musici".
- Полегче, полегче, - вмешался Адама.
Не дожидаясь чая с лимоном, Клаудиа Кардинале подхватила пластиковый пакет и исчезла в туалете. Из туалета К. К. вернулась совершенно преображенной. Ее волосы опускались кудряшками на лоб, глаза были подведены, а губы накрашены розовой помадой. Бело-синюю униформу продавщицы она сменила на платье кремового цвета, на ногах вместо плоских тапочек появились туфли на шпильках, разносился свежий запах пудры и лака для ногтей. Мы завороженно пялились на ее блестящие ногти. "В чем дело?" - спросила она. "Ничего, ничего", - успокоили мы ее. Она втягивала носом запах сигареты "Hi-lite De-Luxe", которую держала между пальцев, потом начала выдувать дым в воздух, где он смешивался с первыми звуками "Фантастической симфонии".
- Перестань, перестань, перестань, - твердили Ивасэ с Адама, но я не обращал на них внимания, думая только о том, как бы найти способ привлечь К. К. к участию в нашем фильме.
- Не желаете ли сняться в кино? - спросил я ее.
- Вы из Северной школы? - спросила К. К., проигнорировав мой вопрос о кино.
- Мы собираемся снять малотиражный фильм и хотели бы пригласить вас принять в нем участие.
К. К. показала свои красивые зубки и громко расхохоталась.
- Вы, ребята, окончили Северную, верно? - сказала она, по-прежнему игнорируя мое предложение. Она упомянула одного прощелыгу из группировки Сирокуси и со смехом спросила, знаем ли мы его. - Он раньше учился в средней школе Аймицу. Высокий, крутой парень!
Мы утвердительно кивнули. Я спросил, как ее зовут. Оказалось, что К. К. зовут Нагаяма Миэ. Я собирался еще поговорить с ней о фильме, но вдруг Ивасэ встал и подал знак Адама, после чего они оба схватили меня за рукава рубашки и потащили к выходу. Возле кассирши мы остановились, пропуская трех учащихся в форме индустриального училища. Все они были в ПЛОСКИХ ФУРАЖКАХ и заправленных в широкие штаны светлых рубашках. Они бросили на нас взгляды, и мы посторонились. Главарь банды из индустриального училища сразу присел к столику Нагаяма Миэ. Она помахала нам рукой, и тогда главарь обернулся и посмотрел на нас. Расплатившись на выходе из бара, мы поспешно вышли и метров сто бежали.
- Значит, это и была та самая Нагаяма Миэ? - выпалил запыхавшийся Ивасэ. - Она вовсе не подружка главы банды из индустриального, - объяснил он. - Она вообще никому не принадлежит, но всегда ошивалась в таких сомнительных компаниях, что была на грани исключения из школы.
- Решено, - сказал я. - Используем эту девчонку на церемонии открытия фестиваля.
Ивасэ, понурив голову, посоветовал мне быть поосторожней, потому что в нее влюблен главарь банды из индустриального, который возглавляет Клуб кэндо и может до полусмерти отлупить меня бамбуковым мечом.
- А я и не подозревал, что возможно забить до смерти бамбуковым мечом, - весело рассмеялся Адама.
Унылый сезон дождей закончился. Во время чистки бассейна я подкрался к тренерше, у которой уже был климакс, и СТОЛКНУЛ ее как бы нечаянно в грязную воду. Кто-то схватил меня, и вислоухий Аихара влепил мне тринадцать затрещин. На выпускных экзаменах Адама получил менее восьмидесяти баллов. Годом раньше он был первым по химии, а теперь опустился почти на самое дно. "Ты хочешь лишить Ямада будущего?" - кричал на меня учитель, отвечающий за вступительные экзамены. "Я не понимаю, почему я должен отвечать за плохую успеваемость Адама?" - кричал я ему в ответ. Ивасэ в третий раз за время учебы в повышенной школе потерпел любовную неудачу; его избранницей была лучшая девушка из волейбольного клуба. Мне только однажды удалось поговорить с Мацуи Кадзуко. Она спросила меня про "Bookends", Саймона и Гарфанкела. Я пролепетал, что в следующий раз непременно принесу пластинку. "Когда вам будет удобно", - с ангельской нежностью сказала Бемби. Ради моей ангельской Бемби мне нужно было любыми способами возвести баррикады. Мы начали к этому готовиться. Как и планировалось ранее, мы решили начать свою акцию в ночь накануне девятнадцатого июля. Мы заготовили полотнище для лозунга и краску. Нашей штаб-квартирой стал агитационный центр. Всего на приготовления мы потратили 9250 иен. Каждый из нас внес по тысяче иен.
- Слушайте, - сказал я, отдавая им последние инструкции. - Мы встречаемся в полночь под вишней возле бассейна. Ни в коем случае не пользуйтесь такси. Отаки, ты можешь дойти пешком из дома? Нарусима, Фусэ и Мияти тоже смогут прийти пешком. Вы останетесь ночевать у Нарасима, хорошо? Поскольку Масугаки живет в гостинице, пусть Мидзогути, а также Накамура и Хори переночуют у него. Из дома выходите по отдельности, ни в коем случае не все вместе. Не привлекайте к себе внимания, не оглядывайтесь. И помните, что краску, проволоку, прищепки и веревку для подвешивания лозунга нужно по частям доставить заранее в дом Масугаки и в дом Нарасима. В ту ночь все должны быть одеты в черное. Никакой кожаной обуви. Мы оставим после себя только банки из-под краски, неиспользованные веревки, все остальное заберем с собой. Мы с Ямада оповестим прессу.
Потом КРАСНОЙ КРАСКОЙ я написал на белой тряпке: "Сила воображения побеждает силу власти".
За три дня до решающих действий, в выходные, когда я был дома, Ивасэ попросил меня и Адама прийти в школу. Под палящим летним солнцем Кюсю он со слезами на глазах оповестил нас, что затея с баррикадой его не устраивает.
- Извините, Кэн-сан и Адама, я помогу сделать все приготовления и приму участие в фестивале, но идея баррикады меня не устраивает...
Мне показалось, что он отказывается от участия не по политическим причинам. Потом я сказал об этом Адама, и он ответил:
- Какая разница? Мы же делаем это потому, что нам интересно. А этого уже более чем достаточно. - При этом он был так же удручен, как и я.
Потом наступило 19 ИЮЛЯ.

СИЛА ВООБРАЖЕНИЯ ПОБЕЖДАЕТ СИЛУ ВЛАСТИ

Мне нужно было выйти из дома в одиннадцать вечера, что сделать было непросто. Мать, сестренка и дедушка с бабушкой уже спали, но отец еще бодрствовал. Он смотрел телешоу "ПОСЛЕ ОДИННАДЦАТИ". Каждый раз, когда шла эта передача, он ложился спать позже, чем обычно.
Как и большинство домов в Сасэбо, наш тоже стоял на склоне холма. На узкой равнинной полоске находились только американские военные базы и дома немногочисленных людей, занимавшихся их обслуживанием. У нас был двухэтажный дом со множеством каменных лестниц. Чтобы не потревожить отца, я не решался выйти через главный вход и спускался по узкой лесенке. Комната моя была на втором этаже. Вначале мне нужно было пожелать отцу спокойной ночи. Я постучался в дверь его кабинета:
- Спокойной ночи, папа!
Конечно же, ничего подобного я не говорил, а просто сказал: "Я пошел спать". Он оторвался от созерцания девочек в бикини, удивленно посмотрел на меня и спросил: "В чем дело? Ты уже ложишься?" Потом он начал рассказывать, что когда учился в школе, то занимался до четырех утра, но потом, видимо вспомнив про "После одиннадцати", прокашлялся и сказал: "Не огорчай маму!" Я остолбенел. Неужели отец догадывается о том, что должно произойти сегодня ночью? Но откуда он может знать? Тогда почему он выдал убийственную фразу: "Не огорчай маму". Я сразу поднялся на второй этаж, переоделся и выбрался на площадку для сушки белья. Светила полная луна. Стараясь не издать ни звука, я надел баскетбольные кеды. В те времена мы не употребляли слова "кроссовки" и называли их "баскетбольными кедами". С площадки для сушки белья я спустился на крышу. Прямо подо мной было небольшое кладбище. В лучах луны надгробия, находившиеся несколько выше по склону холма, оказывались почти на одном уровне с крышей. Это были настоящие могилы. Я решительно спрыгнул на кладбище, но потом несколько растерялся. Не то чтобы я был суеверным, но всякий раз, когда я таким образом убегал в джаз-кафе, в порнокино или в пансион к Адама, меня не оставляло предчувствие какого-то грядущего возмездия. Когда я был маленьким, у моего деда был приятель - лысый капитан. Поскольку мой дед ушел в запас всего-навсего лейтенантом, он испытывал почтение перед Лысым даже через несколько десятилетий после войны. Лысый средь бела дня являлся, чтобы выпить с дедом, и это продолжалось до вечера. Я любил Лысого, потому что он всегда приносил мне книжки с картинками. Но у него была дурная привычка: когда он напивался, то выходил из дома и мочился на кладбище. Дедушке это не нравилось, и он часто говорил, что тот понесет наказание и умрет. И потом Лысый однажды действительно умер от разрыва сердца. Поэтому всякий раз, когда я выскакивал, чтобы всю ночь смотреть порнофильмы, и был вынужден ступать по могилам, то непременно складывал ладони и молился: "Извините меня, извините меня..." В тот раз я тоже твердил молитву, но ситуация была иной: я шел не смотреть порно, а возводить баррикаду. Я надеялся, что духи умерших меня простят.
В ПОЛНОЧЬ все встретились под вишней у бассейна. Мы разделились на две группы: одна должна была делать граффити, а другая снимать печать с прохода на крышу и вывешивать лозунг. Мы с Адама попали в группу граффити. Отправляющиеся на крышу рисковали больше: им предстояло спускаться вниз по веревкам. Я убедил Нарасима, Отаки, Масугаки и прочих второклассников отправиться на крышу, ссылаясь на то, что у Адама боязнь высоты, а мне нежелательно получить травму.
Мы уже собирались отправляться на задание, как Фусэ, темнокожий любитель пошлятинки, попросил немного подождать.
- В чем дело? Мы же уже все решили.
- Такая возможность редко выпадает, - сказал Фусэ, и на губах его заиграла похотливая улыбочка.
- Какая возможность?
- Я недавно проверял. Туда можно войти без ключа.
- Без ключа?
- В женскую раздевалку при бассейне. Это займет не более пяти минут, и мы сможем туда заглянуть. - Он неприлично захихикал.
"Какую чушь ты несешь, болван! Когда перед нами стоит священная задача забаррикадировать крышу, ты предлагаешь заглянуть в ЖЕНСКУЮ РАЗДЕВАЛКУ?! Если ты на этом зациклен, мы с самого начала потерпим поражение", - подумали все, но никто не произнес ни слова. Все немедленно приняли предложение Фусэ.
В женской раздевалке витали сладостные ароматы. Это не значит, что все помещение было пропитано запахами. Пробираясь туда в темноте, мы отчетливо ощущали след, оставленный девушками, которые вот-вот станут женщинами. Поскольку никто не плавает в нижнем белье, все наши мысли были о голых девичьих телах. Я велел остальным перестать шарить руками по полкам, чтобы не оставить отпечатков пальцев, но после того, как Масугаки обнаружил на нижней полке сорочку, все всполошились и, забыв про меры предосторожности, начали искать другие оставленные там вещи.
- Чего нам волноваться об отпечатках пальцев? Их на этих полках полным-полно.
Я разозлился, что они не соблюдают правило - носить на руках перчатки, и поделился своими опасениями с Адама.
- Успокойся. В полиции же нет твоих отпечатков, поскольку тебя ни разу не арестовывали. - Даже в этой суматошной ситуации Адама отвечал спокойным голосом. - Ты думаешь, что они снимут все отпечатки в раздевалке и потом сверят с отпечатками всех учеников в школе? Исключено. Речь же не идет об убийстве!
- Кэн-сан, - подавленным голосом сказал ученик второго класса Накамура, встав между мной и Адама.
- Извините, - унылым голосом сказал он, - но я тоже отказываюсь.
- Отказываешься? В чем дело? - взорвался Адама.
- Из-за отпечатков пальцев. Я забыл перчатки, и мои отпечатки остались на этих полках.
- Не волнуйся, они не будут рыскать здесь. В любом случае они не догадаются, чьи это отпечатки.
- Мои они сразу определят. В первом классе средней школы мы проводили эксперимент по производству соли, и щелочь попала мне на пальцы, после этого у меня исчезли все линии на пальцах. Мой брат сказал, что больше ни у кого во всей Японии нет таких рук, как у меня, и даже настаивал, чтобы я принял участие в телешоу "Здравствуйте, это - я". Про это известно всем в моем классе. Сегодня я собирался надеть перчатки, но, коснувшись обнаруженной Масукаги сорочки, совсем забыл про них. Что мне теперь делать?
Мы с Адама были поражены, убедившись, что подушечки пальцев у Накамура совершенно гладкие. В конечном счете Адама удалось его успокоить и убедить, что в любом случае полиция ничего не узнает.
Я пытался представить, как Мацуи Кадзуко тоже переодевалась здесь, и тогда сладострастный Фусэ обнаружил кошелек. Он посветил на него фонариком и всем продемонстрировал.
- Идиот! - резко крикнул я, и даже всегда спокойный Адама щелкнул языком.
Кошелек мог все испортить. Кто бы его ни потерял, он непременно об этом сообщит, и могут начать осматривать раздевалку. Наверняка мы там оставили какие-то следы: обрывки бумаги, следы обуви, волосы. "Положи на место!" - приказал я Фусэ, но тот с тупым выражением на лице ответил, что забыл, на какой полке его нашел. Отаки и Нарусима посоветовали просто его забрать, а Накамура предложил, если мы установим имя владельца кошелька, потом вернуть его хозяину. Мы решили заглянуть в кошелек, чтобы не подвергать опасности нашу операцию по баррикадированию. Это был обычный девичий пластиковый бумажник с изображением Снуппи. В нем было две тысячеиеновые купюры и одна пятисот-иеновая, проездной автобусный билет. Прочитав имя владельца, мы рассмеялись: это была та самая пожилая инструкторша, которую две недели назад во время чистки бассейна я столкнул в воду. Мы любовно называли ее Фуми-тян. Она была одинокой дамой, с обвислой задницей и выступающими скулами. Еще в бумажнике было несколько монет, пуговица, помятая визитная карточка, использованный билет в кино и фотография. На черно-белом фото была изображена молодая Фуми-тян рядом с мужчиной в морской форме, лицо которого напоминало огурец. Все грустно вздохнули. Можно ли представить в этом мире что-нибудь более унылое, чем престарелую вдову морского офицера с отвислым задом и с кошельком, в котором всего две с половиной тысячи иен?
- Положим на место! - сказал Адама, и все согласно кивнули.
"Не допустим Общенациональных состязаний!" - написал я синей краской на входных воротах школы, стараясь впечатывать ее так, чтобы она поглубже впиталась в шероховатую поверхность каменной колонны. На другой колонне Адама написал: "Имеет смысл быть против". Я посоветовал ему не использовать старые формы написания иероглифов, но Адама с присущим ему безграничным хладнокровием возразил, что при таком стиле письма будет труднее определить, кто это натворил.
На территории школы мы выключили все карманные фонари. Сразу за главными воротами имелась тщательно ухоженная клумба, а над ней черным прямоугольником вздымалось здание школы. Уже от одного вида этого здания меня начало поташнивать. На окне учительской я написал: "Гончие псы властей, займитесь самокритикой!" Только иероглиф "псы" я вывел красной краской. На небе не было ни облачка, но мне было душно, и теплая рубаха намокла от пота. На стене библиотеки я написал: "Товарищи, к оружию!" Подошел Накамура и прошептал, что группа по баррикадированию крыши проникла во двор через запасной выход рядом с физкультурным залом.
- Мы тоже идем внутрь, - прошептал я в ответ, и мы направились к запасному выходу.
Капли пота падали на бетонный пол, и, чтобы не оставлять вещественных доказательств, я ждал, пока они высохнут, прежде чем двинуться дальше. Войдя через пожарный выход, мы пробирались по длинному коридору мимо кабинетов для третьеклассников. В команду исполнителей граффити входили Адама, Накамура и я.
- Пожалуй, мне в жизни никогда больше не придется испытывать такого напряжения, - дрожащими губами выдавил Накамура.
- Замолчи, идиот! - прошипел Адама.
У меня тоже горло пересохло. Хотя я вспотел, но губы были сухими, и в горле першило. Мы миновали учительскую, кабинет администрации, кабинет директора и замерли у главного входа. Большинство учеников именно отсюда входили в школу. Красной краской я написал большой иероглиф "Убить!". Накамура побледнел и спросил, не слишком ли я захожу со своими надписями. "Не болтай!" - прошипел Адама и указал на будку охранников справа от ворот. Охранников было двое: один старый, другой - молодой. Света в сторожке не было. Очевидно, они посмотрели телешоу "После одиннадцати" и легли спать. "Вы - трупы! Насрать на высшее образование!" - написал я с внутренней стороны главных ворот. Накамура начала бить дрожь. Он присел на корточки возле одной из колонн и ничем не помогал. "Это становится опасным", - прошептал мне на ухо Адама. При этом он сам облизывал губы, потому что нервничал. В школе, куда проникал только лунный свет, стояла полная тишина; ощущалось такое напряжение, что казалось, мы находимся на другой планете. А ведь совсем недавно мы шумной толпой носились по этим самым коридорам. Мы подняли Накамура на ноги, оттащили его подальше от главного входа к кабинету директора и с облегчением вздохнули, оказавшись подальше от сторожки охранников, и Накамура начал глубоко и часто дышать.
- Болван! - сказал я. - Отправляйся назад к бассейну.
- Дело не в этом, не в этом, - твердил он, и пот струился по его лицу.
- Не в этом? А в чем? - спросил я, но Накамура только тряс головой.
Адама потряс его за плечи.
- Скажи нам! В чем дело? Нам с Кэном тоже страшно. В чем дело?
- Я СЕЙЧАС ОБОСРУСЬ.
Почему у нас должно прихватывать животы из-за него? Чтобы подавить приступы смеха, мы с Адама катались по бетонному полу. Правой рукой я зажимал рот, а левой держался за живот, сдерживая икоту. От этого я хохотал еще сильнее: труднее всего удержаться от смеха, если пытаешься насильно его прекратить. Мы только продолжали хохотать и повторять "Сейчас обосрусь", и хихиканье вырывалось у нас из живота и поднималось до самого горла. Я закрыл глаза и попытался вспомнить самый печальный момент в моей жизни. Во втором классе средней школы родители не захотели купить мне игрушечный танк "Паттон". В это время у отца был любовный роман, и мать на три дня ушла из дома, младшая сестра попала в больницу с приступом астмы, голубь, которого я выпустил, назад не вернулся, на местной ярмарке я потерял все карманные деньги, на префектурном чемпионате наша футбольная команда проиграла. Адама обеими руками зажимал рот, но тоже не мог успокоиться. Я никогда не подозревал, что так трудно удержаться от смеха. Я пытался мысленно представить образ Мацуи Кадзуко: ее нежные белые руки, глаза, как у Бемби, удивительные очертания ее ног, - и спазмы сразу прекратились. Такова сила красивых девушек: они могут заставить тебя прекратить смеяться, околдовывают мужчин. Через некоторое время Адама тоже встал, вытирая пот с лица. Потом он рассказал мне, что в тот момент вспоминал трупы, обгоревшие после взрыва на шахте. Из-за того что ему вспомнились такие ужасные картины, он начал колотить Накамура кулаком по башке.
- Идиот! Я решил, что ты рехнулся! - сказал я, открывая дверь в кабинет директора.
- Накамура!
- Что?
- У тебя понос?
- Я не знаю.
- Можешь посрать прямо здесь?
- Говешка уже выползает из жопы.
- Делай это вон там.
- Что? - удивился Накамура, и челюсть у него отвисла, поскольку я указывал пальцем на СТОЛ ДИРЕКТОРА. - Я не могу этого сделать.
- Поговори еще. Это будет тебе наказанием за то, что ты заставил нас смеяться и нас едва не раскрыли. Будь мы настоящими герильеро, убили бы тебя на месте.
Накамура готов был разрыдаться, но мы с Адама не отставали. Заливаемый лунным светом, Накамура взобрался на директорский стол.
- Можете не смотреть? - жалобным голосом попросил он, стягивая штаны.
- Если соберешься громко пердеть, лучше прекрати, - прошептал Адама, зажимая нос.
- Прекратить? Когда полезет, я уже не смогу остановиться.
- Прекратишь! Не хочешь же ты быть исключенным из школы?
- А мне нельзя пойти в туалет?
- Нельзя!
Белый зад Накамура покачивался при лунном свете.
- Не получается. Я слишком напряжен, и ничего не выходит.
И в тот момент, когда Адама произнес: "Напрягись!", вместе со сдавленным криком Накамуры из его зада раздался звук, напоминающий треск прорвавшегося насоса.
- Заткни очко бумагой! - прошептал Адама, наклонившись к уху Накамура.
Но остановиться тот уже не мог. Звуки были ужасно громкими и казались бесконечными. Я покрылся мурашками и обернулся, чтобы посмотреть на сторожку охранников. Если нас выгонят из школы из-за дерьма, мы станем всеобщим посмешищем. Но охранники не проснулись. Накамура подтер зад ежемесячником Ассоциации директоров повышенных школ префектуры Нагасаки и, довольный, улыбнулся.
Другая группа к тому времени почти закончила баррикадировать дверь на крышу проволокой, столами и стульями. Отаки сказал, что нам следовало бы лучше воспользоваться сварочным аппаратом.
На крыше оставались только Нарусима и Масугаки. Закрепив проволокой дверь снаружи, им нужно было по веревке спуститься к окну третьего этажа. Со школьного двора мы наблюдали, как они это делают. Мы не особенно волновались за Нарусима, поскольку он был членом альпинистского клуба.
- Что будем делать, если Масугаки свалится? - спросил Отаки. - Нужно подумать уже сейчас.
- Вызовем полицию и убежим, - принял решение Адама. - Если мы попытаемся ему помочь, нас всех заловят.
В отличие от Нарусима, Масугаки раскачивался на веревке. Фусэ заявил, что его не удивит, если Масугаки обоссался. Когда я рассказал им о революционном опорожнении желудка На-камурой, все начали хвататься за животы и хохотать.
В конечном счете Масугаки благополучно спустился. С крыши свешивался флаг.
"Сила воображения побеждает силу власти!"
Мы молча стояли, глядя на флаг.

JUST LIKE A WOMAN

В шесть утра мы с Адама сделали семь звонков: в городские отделения газет "Асахи симбун", "Майнити симбун", "Ёмиури симбун", в два газетных агентства и в радиокомпании NHK и NBC.
ОБЪЯВЛЕНИЕ О СОВЕРШЕННОМ ПРЕСТУПЛЕНИИ.
"Мы, члены радикальной организации "Ваджра" сегодня утром, еще до рассвета, забаррикадировали Северную школу в Сасэбо, являющуюся оплотом государственной пропагандистской машины". Таким был первоначальный текст, но из-за нашей неопытности получилось что-то вроде: "Эй! Мы хотим сообщить, что кто-то забаррикадировал Северную школу в Сасэбо". Благодаря нашему оповещению, СМИ узнали о баррикаде и граффити раньше, чем охранники, учителя, ученики и жители окрестных домов.
В 7:00 NHK и NBC сообщили об этом в утренних новостях. Я был настолько возбужден и взволнован, что не мог заснуть. Ворочаясь в постели, я десятки раз проверял, не остались ли у меня на руках следы краски. И тут в комнату вошел отец, который только что услышал местные новости.
- Кэн-бо, - окликнул он меня, используя мое детское имя.
С последнего класса начальной школы он никогда не называл меня Кэн-бо, а называл просто Кэн, но когда отношения между мной и родителями становились напряженными, и отец и мать снова начинали называть меня Кэн-бо, возможно, тем самым подчеркивая, что грустят о тех днях, когда я был еще ребенком. Я сразу понял, что отец услышал утренние новости.
- Кэн-бо, посмотри мне в глаза! - сказал отец.
Он уже двадцать лет работал преподавателем живописи и был уверен, что сразу может понять по глазам молодых, когда те лгут. Отец пристально глядел на меня, и глубокая складка пролегла у него между бровями, но я смотрел на него с выражением невыспанности и волнения на лице. Он, видимо, решил, что я ни к чему не причастен. Даже педагог со стажем может промахнуться, когда это касается его собственных детей, поскольку любит их. Большинство крайних радикалов были детьми школьных учителей, что часто объясняли строгой системой воспитания в их семьях, но на самом деле за маской строгости скрывалась повышенная опека. Профессия учителя столь же странная, как и профессия военного или полицейского. Хотя все они не считаются престижными, но по крайней мере в провинции к ним сохраняется уважение. И это уважение было совсем иным, чем в предвоенные годы, когда оно воспринималось как вознаграждение за сотрудничество с фашизмом, но основывалось на сохранившихся старых принципах. Как учитель, мой отец был человеком вспыльчивым и не только нередко лупил учащихся, но однажды ударил даже директора школы. Но меня он никогда не бил. Как-то я спросил его, чем это объяснить, и он ответил, что так сильно любит своих детей, что не может поднять на них руку. Он был искренен.
- Значит, Кэн, ты этого не делал?
Я протер глаза, притворяясь, что еще не проснулся.
- О чем ты говоришь?
- Кто-то забаррикадировал Северную школу.
Услышав это, я широко раскрыл глаза и вскочил с постели. За три секунды я натянул штаны, за четыре секунды - рубашку и за две - носки. При виде того, с какой скоростью я это сделал, отец окончательно убедился в моей невиновности. Оставив отца одного в комнате, я кинулся по лестнице вниз, крикнув матери, что завтракать не буду, и сотню метров от дома бежал, потом перешел на шаг.
Когда я подошел к подножию холма, то увидел свисающий с крыши школы лозунг:
СИЛА ВООБРАЖЕНИЯ ПОБЕЖДАЕТ СИЛУ ВЛАСТИ.
Это было волнующее зрелище. Я осознал, что мы собственными силами смогли сменить декорации.
С учащенно бьющимся сердцем я поднялся на холм и увидел, как с десяток учеников под руководством учителя физики стирают надпись на главных воротах. Запах растворителя висел в воздухе. В этих ребятах, пытавшихся восстановить изначальный вид, было что-то омерзительное. Какой-то радиожурналист брал у них интервью.
- Как вы считаете, кто мог это сделать?
- Кто-то не из Северной школы. Наши учащиеся такого никогда не сделали бы, - ответила мерзкая девица со следами синей краски под ногтями и со слезами на глазах.
Когда я вошел в аудиторию, Адама улыбнулся мне и подмигнул. Никто этого не видел, мы обменялись рукопожатиями.
Было уже больше половины девятого, а мы еще не попали в центральный зал. По радио объявили, что все должны оставаться в своих классах. Вся школа была встревожена. Над школой кружили вертолеты. Бригада мерзких учеников под руководством учителя физкультуры разбирала на крыше баррикаду.
Преподаватели считали первостепенной задачей ликвидировать флаг с надписью и граффити. Начальство опасалось, что это может повредить репутации школы. Чтобы информация о происшедшем не просочилась в СМИ, нужно было прежде всего вернуть школе прежний вид. Другая группа учащихся с тряпками в руках стирала иероглиф "Убить" у центральных ворот. Возглавлявший ее зампредседателя школьного совета, увидев меня, бросился навстречу. Глаза у него были красные: видимо, у него потекли слезы, пока он стирал красную краску.
Не выпуская из руки тряпку, он схватил меня за шиворот.
- Ядзаки, это все ты натворил? Твоя работа? Мне трудно представить, что учащийся Северной школы решился бы так ее обесчестить. Отвечай, Ядзаки, отвечай! Скажи, что ты этого не делал, немедленно отвечай!
Мне была неприятна холодная тряпка, прижатая к моей шее. У меня возникло желание его ударить, но мне не хотелось привлекать к себе внимание, поэтому я только пристально посмотрел на него и гневно выкрикнул: "УБЕРИ РУКУ!" Я и сам не мог понять, почему так сильно разозлился. Этот очкарик, с торчащими зубами и седеющими волосами, в свои семнадцать лет плачет над надписью у главных ворот своей альма-матер! Неужели это для него священный храм? Хотя таких людей я опасаюсь. Они слишком легковерны. Такие, как он, убивали, пытали и насиловали людей в Корее и Китае. Подобные люди могут плакать из-за граффити, но им наплевать, если их одноклассница сразу после окончания школы начнет сосать член у черномазого.
- Кэн, ты раскололся? - Адама был свидетелем моей стычки с зампредседателя.
- Не раскололся. Хотя у этого идиота действительно есть в руках власть.
- Конечно. Странно, что этот тип ползал по полу на четвереньках и оттирал его.
- Но почему это их так разобрало? Если я и раскололся, то только потому, что он был как бешеный.
- Ну, особо-то на тебя никто и не нападал.
- Да я и сам не знаю, с чего вдруг так получилось.
- Возможно, потому, что это была нечистая борьба.
- Нечистая?
- Наши побуждения были нечистыми.
- Наши побуждения? Возвести баррикаду?
- Даже возведя баррикаду, мы не собирались на ней умереть.
- Ты болван, Адама! Сколько людей ежедневно умирают во Вьетнаме?
Обычно выдавая подобные пропагандистские заявления, я немедленно перехожу на стандартный японский. Когда представители "Комитета за мир во Вьетнаме" произносят свои речи на диалекте, это звучит странно.
- Во Вьетнаме?
- Такие ублюдки, как зампредседателя, совершали чудовищные злодеяния в Нанкине и Шанхае!
- Нанкин? Конечно. Но тебя не раздражает, когда они пытаются от этого отмыться?
- Конечно раздражает. Они бесятся, что мы оскорбили систему, но много ли ты знаешь здесь защитников этой долбаной системы?
- Я имел в виду совсем другое.
- Что именно?
- Что они пытаются разрушить все то, что мы для них создавали, - с грустью сказал Адама. Он всегда был таким, и в его словах звучала безысходность. Но при этом он обладал способностью убеждать.
Перед окнами учительской, возле кабинета директора, у стены библиотеки стояли кучки учеников, которые, обливаясь потом в июльскую жару, стирали граффити. Возможно, Адама был прав, когда говорил, что не только образцовые учащиеся, но и самые никудышные, из-за своего комплекса неполноценности готовые умереть за честь школы, усиленно орудовали тряпками.
В коридоре перед директорским кабинетом стоял с бледным лицом Накамура. В руке у него была тряпка. Увидев меня и Адама, он натянуто улыбнулся.
- Зачем ты держишь эту тряпку? - удивился Адама, и Накамура в ответ высунул язык.
- Я решил, что может показаться подозрительным, если я буду сидеть без дела. Не забывайте, что я - НЕ ОСТАВЛЯЮЩИЙ ОТПЕЧАТКОВ ПАЛЬЦЕВ. Но, послушай, Кэн-сан, это действительно странно...
- Чего странного?
Тут Адама схватил меня за рукав, заставил присесть на пол и притворился, что стирает надписи с пола. По коридору к нам приближались завхоз, два охранника, а с ними завуч, полицейский в форме и еще один человек, похожий на полицейского в штатском. Прежде чем они успели подойти, я, вместе с Адама и Накамура, опустился на пол и притворился, что его скребу. При виде полицейского я задрожал. Почему полицейские, когда идут, так сильно бренчат? Звук его шагов еще более усиливался из-за того, что на ногах у него были грубые высокие башмаки на шнуровке. У меня было готово разорваться сердце от страха, когда под самым носом я увидел туфли остановившегося возле меня завхоза.
- А, ВЫ, РЕБЯТА, - сказал завхоз, и я поднял голову, чувствуя, что у меня перехватило дыхание. - Я понимаю, что вас это взволновало, но скоро прибудет специальная команда и все очистит. Возвращайтесь в свои классы. Скоро начнутся внеклассные занятия, а сразу после этого состоится прощальная церемония. Так что идите!
Я был зол на себя за страх, что меня арестуют и линчуют на месте, но, при виде тревожного лица завхоза с глубокой морщиной меж бровей, успокоился. Этот завхоз, выпускник юридического отделения Императорского университета Кюсю, однажды застукал меня в джаз-кафе, гд