ГЛАВА 2

Летом, за год до поступления Кику и Хаси в школу, их усыновили. Получив запрос на братьев-двойняшек, монахини порекомендовали Кику и Хаси.
Запрос пришел с маленького островка, расположенного к западу от Кюсю, через благотворительное общество Пресвятой Девы Марии. Сначала дети наотрез отказались покидать приют, но, взглянув на фотографию приемных отца и матери, дали согласие. Еще бы, ведь за спиной их будущих родителей мерцало море!
Накануне отъезда монахини устроили прощальныё вечер. Одному из воспитанников было поручено преподнести детям подарок - носовые платки, на которых были вышиты ветки сакуры и имена всех ребят. Хаси расплакался. Кику незаметно выбрался из комнаты и побежал в молельню. Там пахло плесенью и пылью. Кику включил свет и посмотрел на картину на стене. Христос поднимал над головой ягненка. "Скоро на вершине скалы, нависшей над морем, окажусь и я". Кику не отрывал глаз от картины, пока не пришла разыскивающая его монахиня. Она прочитала вместе с Кику молитву.
На синкансене[Скоростной поезд] дети в сопровождении одной из монахинь прибыли в Ваката, где их передали мужчине в черном костюме, социальному работнику префектуры Нагасаки. Вместе с ним они сели в электричку и, доехав до какой-то маленькой станции, пересели в автобус. В автобусе было так жарко, что пот тек с них ручьями. Социальный работник в черном пиджаке показался Кику каким-то странным. Когда он сказал об этом Хаси, тот молча указал на кисть мужчины, на которой виднелся рубец от ожога. Видно, когда-то ему довелось испытать гораздо большую жару, чем сейчас.
Автобус карабкался вверх по длинной прямой дороге. Наконец показалось море. Вскоре дети увидели паром, покрытый красной ржавчиной, побережье мыса, островки и облака, обгоревшие на солнце и скучившиеся на горизонте. Выбравшись из автобуса в порту, Кику и Хаси побежали по бетонному пирсу, чтобы поглядеть на море.
- Кику, смотри, как здорово, видно далеко-далеко!
Воздух над морем разбух от жары и слегка подернулся дымкой.
Хаси стоял и смотрел на корзину, полную рыбы. Кто-то из рыбаков положил перед ним одну рыбину. Рыба с круглыми глазами и раздутым брюхом билась по земле, так что пыль прилипала к ней со всех сторон, потом замерла. Кику дотронулся было до ее острого хвоста, но резкий запах ударил ему в нос и он отдернул руку.
Социальный работник в черном костюме позвал детей. Он держал в руках билеты на паром и мороженое. Дети обернулись к нему, и в этот момент в небе из-за гор, со всех сторон окружавших порт, появился металлический цилиндр с крыльями. Прямо над головами детей под крыльями серебристого самолета легко сложились шасси. Широко открытыми глазами дети смотрели на реактивный самолет. Он летел так низко, что казалось, вот-вот унесет их вместе с собой. Огромная крылатая тень на мгновение накрыла порт и принесла прохладу двум разгоряченным детским телам.
На пароме было жарко и пахло мазутом, дети с трудом переводили дыхание. Таблички с надписью "Не работает" висели повсюду: на автомате с соками, телевизоре, настенном вентиляторе. Социальный работник протянул детям подтаявшее мороженое. Виниловые сиденья в каюте были разодраны, из дыр торчал желтый поролон, клочки которого валялись на засыпанном песком полу. На черные брюки социального работника капнуло мороженое. С недовольным лицом он вытер брюки носовым платком и сплюнул на пол.
- Что, ребята, притомились? - спросил он. Детей мутило. Запах мазута и качка вызывали тошноту. Чтобы хоть как-то избавиться от противного запаха, они усердно лизали мороженое.
- Устали? Ну-ка, отвечайте! - рявкнул социальный работник.
От неожиданности Хаси отдернул руку с мороженым ото рта и негромко, словно читая книгу, ответил:
- Мы - из приюта Пресвятой Девы Марии в Вишневой долине. Едем из Йокогамы к своим новым родителям.
Растаявшее мороженое потекло по правой руке Хаси и капнуло на пол.
- Я не спрашиваю об этом. Я хочу знать, устали вы или нет.
Хаси задрожал. Он всегда боялся взрослых мужчин. Срывающимся в плач голосом он повторил:
- Мы из приюта Пресвятой Девы Марии в Вишневой долине. Едем из Йокогамы к своим новым родителям.
Социальный работник слизнул каплю мороженого, стекшего на рубец от ожога, и рассмеялся.
- Больше ничего сказать не можешь? Вы, ребята, как попугаи какие-то.
Кику ткнул мороженым в пиджак социального работника и бросился бежать. Он добежал до края палубы, чтобы прыгнуть в море, но мужчина в испачканном костюме догнал его и сбил с ног.
- Ну-ка, извиняйся! - крикнул он Кику в самое ухо.
Из его рта противно пахло - точно так же, как от рыбы, подохшей на бетонном пирсе. Кику посмотрел на мужчину и рассмеялся. Мужчина хлопнул мальчика по щеке.
- Что смеешься, давай извиняйся!
Хаси попросил прощения вместо Кику. Уцепившись за борт пиджака, он несколько раз сказал:
- Извините. Кику не любит разговаривать, поэтому монахини велели мне говорить вместо него.
Социальный работник отцепил Хаси, снял пиджак и застирал пятно под краном в туалете. Кику и Хаси прилегли на жесткие сиденья. Чтобы, перебить тяжелый запах мазута, они, перед тем как заснуть, несколько раз подносили к носу ладони, от которых по-прежнему пахло ванилью.
По форме остров была похож на какое-то животное. Когда паром вошел в порт, солнце уже закатилось. Черные контуры острова напоминали голову и передние лапы тигра, проглотившего пучок света.
Приемные родители ожидали их на причале. В сумерках Хаси показалось, что это мать с ребенком. Новый отец - Куваяма Сюита - был очень маленького роста. Пока социальный работник знакомил детей со взрослыми, Кику внимательно рассмотрел своего нового папу и испытал разочарование. Куваяма был маленького роста, маленькими были и его белые руки и ноги; плечи, грудь, ляжки и зад обвисли, борода совсем не росла, волосы на голове были реденькими. Он был ничуть не похож на Христа с картины. Если бы ударить его о землю, спустить всю кровь и плотно набить опилками, чтобы разгладились все морщины, его вполне можно использовать вместо подушки для вышивания.
- Чем разговаривать вот так, на ходу, может быть, зайдем перекусим?
Услышав писклявый голос отца, Хаси ткнул Кику в живот и рассмеялся:
- Правда, похоже на голос робота, который на космическом корабле производит какие-то сложные вычисления?
В портовой закусочной заказали омлет с рисом для детей и лапшу и сакэ для родителей и социального работника.
Когда Куваяма разлил сакэ по стопочкам, социальный работник завел разговор о том, как Кику испачкал его пиджак.
- Вы уж держите их, пожалуйста, в строгости. Ребята они испорченные, монашки их совсем избаловали.
Лицо и шея матери были густо напудрены, в ложбинке над ключицей застыла капля пота. Новой матери Кику и Хаси - Кадзуё - перевалило за сорок, она была на шесть лет старше мужа.
Кадзуё переехала на остров к своему дяде после того, как развелась с первым мужем. Здесь
вовсю шла разработка подводных угольных шахт, и жизнь на острове била ключом. Дядя Кадзуё тоже был шахтером. На острове жило более пяти тысяч шахтеров, половина из них - холостяки. Кадзуё стала учиться на парикмахершу, радуясь тому, что ее жизнь так удачно устроилась. Несмотря на ее полноту, маленькие глаза и крупный нос, не было и дня, чтобы какой-нибудь шахтер не пригласил ее погулять. Тем не менее Кадзуё не спешила завязывать близких отношений. Она была не из тех, кто, обжегшись единожды на неудачном браке, осторожничает с мужчинами, но ее добивались слишком многие, и это вселило в нее уверенность, что однажды рядом с ней появится мужчина лучше нынешних. Мужчины говорили ей, что она красивая, но она поначалу этому не верила. До того как она попала на остров, никто не говорил ей таких слов. Закончив рабочий день в парикмахерской, она выбирала какого-нибудь кавалера, и они отправлялись ужинать, потом играли на автоматах, шли на танцы или в кино. Вернувшись домой, Кадзуё подолгу рассматривала свое отражение в зеркале. Вспоминая все те слова, что нашептывали ей мужчины, она внимательно вглядывалась в зеркало, пытаясь выяснить, что именно в ней красиво. Найти это оказалось не так-то просто. В конце концов она решила, что у нее красивые губы. Да и кожа была белой и гладкой. Постоянного дружка Кадзуё завести себе никак не могла, потому что вокруг нее постоянно крутилось как минимум трое, кого она назвала бы классными парнями, если бы встретила до приезда на остров. Первым, с кем она переспала после развода, был не шахтер, а наладчик боулинга, да к тому же женатый. Они познакомились на танцах, куда Кадзуё пришла в компании двух молодых шахтеров. У наладчика была машина, и они, переправившись на пароме, поехали кататься в Нагасаки и Сасэбо. Когда его жена наконец застукала их, она сказала Кадзуё: "С такой-то рожей!", чем несказанно ее удивила. Возможно, жена была симпатичнее Кадзуё, но ничего вроде "такая рожа" Кадзуё не приходилось слышать, и она поверить своим ушам не могла. С этого дня она принялась подолгу просиживать перед зеркалом и твердила себе: "Губы, цвет и гладкость кожи".
После двух лет в парикмахерской Кадзуё устроилась работать в баре. Она стала густо пудриться и ярко красить губы. Кадзуё хорошо запомнила, сколько раз она спала с наладчиком. Восемнадцать. Запомнила и то, с каких пор ей стали нравиться мужчины. На четвертую ночь. В Нагасаки, в отеле с круглой кроватью, над которой висело зеркало. Наладчик научил ее делать коктейль со вкусом какао. "Какао Фиджи". На четвертый день работы в баре один из шахтеров угостил ее "Какао Фиджи". Нахлынули воспоминания, и Кадзуё прямо в баре разрыдалась, а потом переспала с тем шахтером в гостинице. Прошел месяц, и Кадзуё стала проводить ночи с разными мужчинами. "Какао Фиджи" ей больше был не нужен.
Увы, счастливые ночи, когда ей говорили, как она красива, и долгие часы после секса, что она проводила, разглядывая себя в зеркало, закончились с закрытием шахт. Два месяца продолжалась забастовка шахтеров, но в бар уже почти никто не ходил, и наконец все молодые мужчины покинули остров, население которого сократилось почти в десять раз. Кадзуё исполнилось тридцать.
Дядя перебрался работать в порт на Сикоку, а Кадзуё нашла работу в баре в Син-Йокогаме. В отличие от шахтеров маленького островка, до которого приходилось два часа добираться на пароме, здесь уже никому в голову не приходило сказать ей, что она красивая. Кадзуё по-прежнему подолгу просиживала перед зеркалом, вспоминая лица и половые органы мужчин, с которыми спала на острове, но как-то ночью обнаружила на своей белой гладкой коже пятна. К ним добавились темные пятна под глазами, на щеках и груди, потом она заметила, что у нее высохли и потрескались губы, появились морщины, а кожа утратила упругость. Семья дяди занялась обустройством своей новой жизни и совсем забыла о Кадзуё, от которой теперь пахло пудрой, даже когда она выходила из ванной.
Кадзуё уехала из Син-Йокогамы, два года проработала в Осаке, затем год в Фукуоке, пока наконец, смертельно уставшая, не вернулась на остров. Она устроилась официанткой в единственной гостинице, которую еще не закрыли, где и встретилась снова с Куваяма. Куваяма был тем самым шахтером, что угостил ее когда-то "Какао Фиджи". Он рассказал, что бросил работу шахтера, поднакопил деньжат, работая на чугунолитейном заводе, и открыл собственное производство. Куваяма показал ей помещение с оцинкованной крышей, где на земляном полу стоял один-единственный станок, покрытый ржавчиной. Кадзуё решила жить с ним. Куваяма дрожащими губами сказал, что она красивая. Куваяма при помощи пресса изготавливал из пенистого стирола коробки для бэнто. Со временем спрос на коробки стал расти, Куваяма купил еще несколько станков, стал делать коробки разной формы, потом взял ссуду и купил для Кадзуё парикмахерскую. Вернув половину ссуды, супруги решили усыновить детей.
Кику и Хаси одели в пижамы с рисунком в виде паровозиков. Как только Хаси лег, от усталости у него поднялась температура. Кадзуё принесла грелку со льдом и принялась обмахивать мальчика веером. Куваяма, как только ушел социальный работник, отправился работать на пресс. В окно влетел мотылек бледно-розового цвета, такого Кику видел впервые. Кику выглянул в окно, но ничего не увидел. Из окна приюта всегда виднелись огни улицы и фары автомобилей - очень красивое зрелище. Здесь было темно, хотя, если внимательно приглядеться, можно было увидеть, как на теплом ветру раскачиваются большие листья. Как только Куваяма включил электрический пресс, стрекотание насекомых смолкло.
- Громко, да? Но если он не поработает немного вечером, то заснуть не сможет, - сказала Кадзуё.
Кику раздавил ногой ползшего по полу жука-носорога.
- Нельзя убивать живых существ, - сказала Кадзуё.
Кику увидел вдали огонек. Похоже на звезду, по, кажется, не звезда.
- Это маяк, - сказала Кадзуё, - он светит для того, чтобы корабли не натолкнулись ночью па скалы.
Прожектор маяка поворачивался по кругу и на мгновение осветил волнистую поверхность моря прямо перед Кику.
- Ну хватит, ложись спать, ты ведь тоже устал. Давай-ка спать.
Неожиданно Кику захотелось громко закричать. Ему хотелось стать огромным реактивным самолетом и сдуть отсюда всех этих насекомых, листья, станок Куваяма, маяк. Он не в силах был больше выносить запах летней ночи, которая остужала листву деревьев, целый день горевшую на солнце. Его голос задрожал, но, мужественно выжимая из себя слова по капле, он тихо проговорил:
- Меня зовут Кикуюки. Хаси и монахини звали меня Кику.
У него потекли слезы. Мальчику было не по себе оттого, что он плачет. Кадзуё ничего ему не сказала, продолжая обмахивать Хаси веером. Кику лег в кровать. Свежие простыни тут же стали влажными от пота.
Когда на следующее утро они проснулись, пресс Куваяма уже вовсю работал. Кадзуё дала им новые шорты, рубашки и кроссовки, а сама отправилась в парикмахерскую.
- На обед и я, и Куваяма вернемся, так что можете пока посмотреть телевизор, - сказала она перед уходом.
Кику и Хаси съели рис, полив его сырым яйцом, и суп-мисо, посчитали кораблики на рубашках, включили телевизор, но, увидев кулинарную передачу, тут же выключили, поборолись немного на полу, нашли на столе шило, метнули его в перегородку между комнатами, прорвали ее и наконец выбежали на улицу. В маленьком саду росли помидоры и баклажаны. Неподалеку стоял сарай, в котором работал Куваяма. Куваяма в одних подштанниках поднимал и опускал толстый железный рычаг, время от времени утирая пот с лица.
- Кику, правда он похож на робота?
По холму от дома шла дорожка, которая вела прямо к морю, пересекаясь по пути с широкой дорогой, тянущейся через весь остров. По обе стороны дорожки буйно разрослись канны. Под большим деревом трое загорелых детей ловили цикад. Когда Кику и Хаси подошли к ним, ребята с любопытством посмотрели на их новые рубашки и шорты.
- Что вы делаете? - спросил Хаси.
Один из детей протянул ловушку, полную цикад. Хаси взял в руки садок, жужжавший как испорченное радио, и принялся считать. Дети ловко приделали на конец длинной палки ракушку, которую смазали внутри клеем. Кику и Хаси смотрели на ветки, куда указывали ребята, однако солнце, проглядывавшее сквозь листья, било в глаза, и они не могли разглядеть цикад на фоне коры. С восхищением, словно наблюдая за фокусником, они смотрели, как дети подносят ракушку на палке к не псе. Стрекоча пуще прежнего и хлопая крыльями, в ловушку попадалась цикада, похожая на игрушечную птицу. Дети сказали, что на верхних ветках сидят цветные певчие цикады. Один из них протянул палку Кику как самому высокому.
- Я ничего не вижу, - сказал Кику, и мальчик, протянувший ему палку, показал пальцем.
Шишка на стволе, на которую указывал запачканный в грязи палец, и оказалась певчей цикадой. Кику залез на обломок бетонной плиты. Ребята посоветовали ему подносить палку со стороны слепой зоны цикады, сложные глаза которой имеют широкий обзор. Плита стала вдруг клониться на бок, и Кику закачался. Хаси вскрикнул. Кику протянул палку, решив, что сумеет прижать цикаду. Он чуть коснулся ее крыла, заставив цикаду влететь прямо в ракушку, а потом не удержал все-таки равновесия и упал на землю. Очертив в небе дугу, упала и палка. Раздались восторженные возгласы. Дети подняли с земли палку, осторожно отлепили трепещущую цикаду, стерли с нее клей и протянули Кику. Хаси спросил у ребят, дойдут ли они по этой дорожке до моря.
- Она заканчивается обрывом, к морю там не спуститься, но если идти по широкой дороге с автобусами и свернуть на втором повороте, то как раз выйдете к морю, - ответили дети.
На широкой дороге рядом с остановкой была парикмахерская Кадзуё. Заметив мальчиков, Кадзуё вышла на улицу.
- Куда вы идете? - спросила она. Кику молча показал на море.
- Ни в коем случае не ходите на заброшенные шахты, - крикнула Кадзуё.
Ни Кику, ни Хаси никогда прежде не слышали слова "шахта".
Второй поворот, о котором говорили дети, зарос травой, мальчики прошли мимо него. Наверное, здесь, решили они и свернули на узкую тропинку. Она разветвлялась, словно лабиринт, несколько раз дети утыкались в тупик, наконец заблудились и уже не могли понять, где дорога. Кусались комары, трава резала ноги, оба приуныли. Они хотели позвать кого-нибудь на помощь, но, судя по всему, людей здесь не было. Тропинка опять раздвоилась. Правая уходила в темный тоннель, они пошли по левой, но увидели на дороге змею и с криками помчались к тоннелю. Тоннель был слегка изогнут и сужался к концу, словно длинная узкая трубка. Внутри было прохладно и тесно. На шею Хаси упала капля воды. С криком, от которого мог бы разрушиться тоннель, он побежал вперед, но споткнулся и упал. Кику, увидев, что Хаси вот-вот расплачется, строго сказал ему:
- Не плачь. Вставай, Хаси. Скоро выход. Обходя лужи, Хаси поплелся к выходу.
Вода в лужах воняла. Испачкавшись, они выбрались из тоннеля, но на пути были проволочное ограждение и густая трава. В ограде они нашли дыру, через которую вполне мог пролезть пятилетний ребенок. В тоннель возвращаться совсем не хотелось. Ржавая проволока разорвала рубашки с корабликами. Заметив, что Хаси совсем не может идти, Кику решил напутать его:
- Хаси, там змея, скорее вперед!
Они поползли по-пластунски, упираясь в землю локтями. Наконец трава закончилась, их локти уткнулись в бетон. Дети поднялись на ноги. Картина напоминала город, который около года назад строил Хаси.
Царство из хлама, игрушек и кирпичей разрослось и предстало перед их глазами. Руины и безлюдные улицы. Если бы не ровный ряд серых шахтерских домов, из разбитых окон которых торчала трава, можно было бы подумать, что только что вылa сирена и всех жителей эвакуировали, оставив их двоих, чтобы принести в жертву. На доске объявлений был наклеен плакат: "Духовой оркестр Boенно-морских сил обороны острова Кюсю исполняет марш "Поднимайте якоря, уходите в прошлое, американские флаги"". Мальчики замерли, прислушиваясь, не донесутся ли чьи-нибудь голоса, но не услышав ничего, побежали между домов.
Слышны были только их шаги. Увидев трехколесный велосипед, они остановились. Из винилового седла неопределенного цвета проросла трава. Кику и Хаси казалось, что сейчас откуда-нибудь появятся ребята, ловившие цикад. Хаси дотронулся до седла. Раздался такой звук, словно свинье в голову вбили гвоздь, и рама велосипеда треснула. Из трещины потекла ржавая маслянистая вода. Сломанный велосипед едва не упал прямо на них, нагнав немало страху. Дети вошли в дом. Бетон был весь в трещинах, в них росла трава. Они поднялись по ступенькам, покрытым растительностью и гравием. Все вокруг освещалось красным светом. Сквозь щели в кирпичных стенах проникали солнечные лучи. Дети шли вдоль длинной стены. Заглянув в щель, они увидели череду странных строений. Башня воронкообразной формы, квадратный бетонный бассейн, ров, соединяющий башню и бассейн, оголенная металлическая конструкция, кирпичная труба были плотно оплетены диким виноградом. "Что-то напоминает", - подумал Хаси и хотел сказать об этом Кику, но не стал. Хаси побледнел. То, что он видел, напомнило ему схему пищеварительных органов человека, висевшую в приемной больницы, куда они ходили на звуко-терапию. Кику покрылся мурашками. Эти развалины, подвластные только солнцу и теням, казалось, возникли после того, как здесь пролетел гигантский вращающийся механизм.
Миновав бетонную постройку, они вышли к полуразрушенной школе. Высохший фонтан растрескался, и сквозь трещины торчали какие-то растения с жирными листьями. Казалось, что заостренные на концах листья принадлежали не растениям, а машине, предназначенной, вероятно, для того, чтобы рыть под водой тоннели. Вокруг фонтана росли цветы. Наверное, ветром сюда занесло горшок, на дне которого оказались земля и семена, проросшие теперь цветами. Половина здания школы была покрыта брезентом. Несколько проволочных канатов, удерживающих брезент, лопнули и с шумом развевались на ветру вместе с изодранной тканью. Несколько сотен ворон сидели на крыше и при каждом звуке поднимались в небо. Когда они взлетали, казалось, будто часть здания обрушивается.
Хаси пытался понять, где они находятся. Он помнил все до того момента, как упал в тоннеле. Грязь высохла, рубашка прилипла к телу, от грязной рубашки пахло мазутом и гнилой водой, поэтому он запомнил только тоннель. Кику заметил, что солнце уже клонится к горизонту. Когда станет темно, эти развалины вряд ли будут похожи на площадку для игр. Нужно поскорее найти выход и вернуться к детям, ловившим цикад.
Мальчики миновали спортивную площадку. Согнутый железный шест был воткнут в землю. Посыпанная песком площадка заросла репейником, в наполненном зеленой водой бассейне плавали колючки. Несколько телеграфных столбов треснули посредине, в трещинах устроили гнезда белые крылатые насекомые, несколько десятков тысяч прозрачных крыльев создавали причудливые узоры. За этим полупрозрачным занавесом была улица. Торговая улица и район развлечений были разделены мощеной дорогой, асфальт местами потрескался.
- Смотри, как красиво! - крикнул Хаси.
Обломки неоновых трубок с вывесок ресторанов и баров, сваленные в одну яму, напоминали шевелящийся на ветру светящийся ковер. В зависимости от силы и направления ветра менялось положение осколков, играющих солнечным светом, цвета перетекали друг в друга, образуя единую замысловатую неоновую вывеску. Кику подошел поближе и взял один осколок. Он был легким и чуть изогнутым, его внутренняя и внешняя поверхности были совсем не похожи: внешняя - розовая и гладкая, внутренняя - желтая и шершавая. Кику бросил осколок. Он упал не в яму, а на дорогу. Кику наблюдал за тем, как падал осколок, и вдруг выражение его лица изменилось. Он опустился на колени и, внимательно вглядываясь в землю, пополз.
- Что такое, Кику?
Хаси взял в руки почти целую неоновую трубку в виде буквы "S" и подошел к Кику.
- Следы шин. Поверхность земли мягкая и сухая, следы свежие. Колея всего одна, наверное, мотоцикл. Кто-то проезжал. Кто бы мог здесь быть?
След мотоцикла обрывался возле кинотеатра. Кинотеатр располагался в конце квартала развлечений, на нем была вывеска "Пикадилли". Кику огляделся по сторонам. Следов от шин нигде не было. Не было и следов поворота. Хаси посмотрел на афишу, половинка которой висела под табличкой "Смотрите на следующей неделе". Возле стены валялось несколько фотографий. На плакате остался обрывок с одним женским глазом, еще один - с носом, губами, подбородком, еще один ниже - с грудью. На фотографиях были: прицелившийся из пистолета мужчина-иностранец, истекающая кровью блондинка, целующаяся пара, две благородные дамы верхом на лошадях на фоне заходящего солнца. Хаси аккуратно стряхнул прилипший к фотографиям песок и протер их рукавом. На одной было изображение голой женщины. Хаси хотел положить фотографию в карман, но она разорвалась. Кику внимательно разглядывал окна кинотеатра. Все были заколочены досками.
Хаси посмотрел вверх, и у него перехватило дыхание. Он хотел закричать, но горло сжал спазм. На втором этаже кинотеатра в окне стоял молодой мужчина и смотрел на них. По пояс голый, в кожаных брюках. Кику тоже его заметил. Мужчина посмотрел на них и кивнул - мол, уходите отсюда. Кику и Хаси дрожали и не могли пошевелиться.
- Уходите, - сказал он тихо.
Хаси побежал, но Кику не двинулся с места. Хаси остановился, не зная, что делать.
- Кику! - закричал он.
Кику продолжал смотреть вверх и шептать:
- Наконец-то я нашел его - молодого худого мужчину с длинными волосами и бородой. Значит, он живет здесь. В городе, разрушенном гигантским вращающимся механизмом, живет мужчина, который вознесет меня на небо.
Мужчина скрылся в окне. Скрипнула дверь. Кику, собрав все силы, крикнул:
- Мотоцикл, куда ты делся?
Ответа не последовало. Хаси со слезами на глазах подошел к Кику.
- Пойдем домой, - сказал он и потянул его за рукав.
Наконец Кику сдвинулся с места. Завернув за угол кинотеатра, они услышали звук, словно стальной лист потерли о деревянный. Кику и Хаси обернулись. Из окна второго этажа вылетел тонкий металлический лист и легко опустился на землю. Тут же раздался звук, похожий на взрыв, появился мотоцикл с серебристой рамой и на жуткой скорости, взметая клубы песка, пронесся мимо Кику и Хаси. В тот момент, когда молодой мужчина пронесся мимо них, Кику показалось, что над ним посмеялись. Рев мотоцикла постепенно затих.
Когда взрослые стали расспрашивать о грязи на рубашках, Хаси пришлось признаться, что они были на заброшенной шахте. Их очень ругали. Кадзуё говорила о том, что работы по сносу построек и приведению в порядок территории еще не закончены, поэтому там очень опасно: два бывших шахтера хотели стащить оттуда водопроводную трубу, но их укусила гадюка; игравшие там дети упали в заброшенную штольню, деревянные перекрытия в которой сгнили, а на дне скопился газ; если туда упадешь, окажешься в трех тысячах метров под землей, где тебя сожрут ужасные насекомые и змеи; под землей хранятся всевозможные яды, до которых стоит лишь дотронуться, и тело твое сразу же растает; в заброшенных домах обитают бродяги, которые как-то раз напали на девочку; если что-то там случится, никто не сможет прийти на помощь, кричи не кричи - поблизости никого нет. Перечислив все это, Кадзуё взяла с детей слово, что они и близко не подойдут к этому страшному месту.
Куваяма и Кадзуё, посоветовавшись, решили, что, пока дети не привыкнут к жизни на острове, Кадзуё закроет парикмахерскую. В сопровождении детей она обошла всех соседей и познакомила их. Потом купила им плавки и повела на море.
Вдохнув наконец запах моря, мальчики с радостными возгласами побежали к воде. В то мгновение, когда они ступили голыми ногами на раскаленный песчаный берег, накатилась волна и обдала их мелкими брызгами. В ямках на влажном берегу скрывались крабы. При отливе возникали мелкие озерца, в которых плавали рыбки, чтобы, дождавшись прилива, снова вернуться в море. Рыбки были не больше пальца и ни за что не давались в руки. Мальчики развлекались тем, что запускали руки в морских анемонов, которые приятно засасывали пальцы между складками. На каждом усике проступал цветной орнамент. Поймали рака-отшельника, приманив его остатками еды, а потом наперегонки побежали к воде. На берегу показалась компания детей, ловивших недавно цикад. Хаси помахал им рукой. Ребята ныряли в очках для подводного плавания и с гарпунами. Спустя некоторое время над поверхностью воды показался гарпун, на острие которого было нанизано что-то похожее на смятый полиэтиленовый пакет. Мальчик с гарпуном крикнул: "Осьминог!" - и выбрался на берег.
Кику и Хаси побежали посмотреть. Когда-то им приходилось видеть осьминога в океанариуме, куда они ходили на экскурсию вместе с монахинями, но этот оказался другим. Светло-коричневый осьминог, такого же цвета, как и окружающие скалы, извивался на острие гарпуна, истекая какой-то черной жидкостью. Осьминог в океанариуме был краснее, можно было точно сказать, где у него голова, щупальца и глаза, этот же напоминал разорванную тряпку, с которой стекала вода. Сняв осьминога с гарпуна, мальчик не сумел удержать его в руках, и разорванная тряпка довольно быстро поползла к воде. На его пути стояли Кику и Хаси. Осьминог то присасывался к песку, то делал скользящее движение.
- Держи его! - закричали дети.
Хаси протянул руку, и осьминог обвился вокруг нее. Хаси смотрел, как бесформенная блестящая тряпка ползет по его руке к лицу, и от страха не мог и звука издать. Он попытался отодрать осьминога, но тот тут же переполз на другую руку. Уцепившись за нее, осьминог протянул одно из щупалец к плечу Хаси. Хаси прыгал на месте, пытаясь отбиться. Издалека казалось, будто он танцует. Услышав его крик, подбежала Кадзуё. Хаси уже лежал на песке, и щупальца были на его лице. Кику и остальные дети изо всех сил старались отодрать осьминога, но тот плотно присосался к Хаси, словно сросся с его кожей. Кадзуё, сорвав пуговицы, быстро стянула с себя кофту. Она обернула кофтой руку и стала по одному отдирать щупальца. Схватив щупальце, Кадзуё несколько раз била по нему. Шея и плечи Хаси покраснели и распухли, повсюду виднелись следы от присосок. Когда Хаси наконец встал на ноги, он посмотрел на неподвижного осьминога и Кадзуё и только тогда расплакался. Кадзуё обняла его. Ему стало щекотно, когда грудь Кадзуё дотронулась до его подмышек. Прижавшись лицом к ее плечу, он осторожно лизнул соленую кожу.
По обеим обочинам дороги лежали опавшие канны. Лепестки стали землистого цвета и потрескались, а стоило на них наступить, как они тут же рассыпались в пыль.
- Тайфун сносит все цветы, растущие на стеблях, и перезревшие летние фрукты, - сказала Кадзуё, объясняя детям, как собирать осенью каштаны в горах. - Наступите на каштан, колючая скорлупка лопнет, а внутри окажутся три ядра разного размера. Посреди самый большой, питания хватает только для его роста, остальные два погибают. - Расколов каштан, Кадзуё показала им большое ядро. - Поборов двух других, он становится большим в одиночку. Грустно это, - добавила Кадзуё.
Кику нашел каштан, внутри которого оказалось два ядра. Сросшиеся боками ядра были одинакового размера.
- Редко такое встретишь, этот каштан похож на вас с Хаси. Обычно ядра сгнивают, когда внутри скорлупы остается пустое место.
Мальчики разделили каштан, и каждый положил в карман по половинке.
Два раза в месяц Куваяма брал их на небольшой лодке на рыбалку. Они отправлялись на рассвете. Стало холодать, и прогулка была уже не такой приятной, как раньше, но Куваяма все равно звал Кику и Хаси с собой. На лодочной станции они пили горячий солоноватый чай. Цвет освещенного первыми солнечными лучами моря, медленно нагревающийся воздух, острые плавники рыб, прыгающих над поверхностью воды, кровь рыбы густого синего цвета, запах подсыхающей чешуи, окрашенные желтоватым цветом волны, тихий шелест падающего на воду снега...
В пору, когда несколько тысяч бабочек-капустниц вылупились на капустном поле, Кадзуё принесла Кику и Хаси коробку, перевязанную ленточкой. В ней лежали школьные ранцы.

ГЛАВА 3

Через спортивную площадку брела бездомная старуха-нищенка. Обычно она ночевала в одном из заброшенных шахтерских домов, таскала рыбу, которую сушили рыбаки, побиралась по домам, клянчила еду, иногда воровала батат с полей. На острове старуха жила уже давно, детей у нее не было, а муж-шахтер погиб незадолго до закрытия шахт. Она сбежала из богадельни, в которую ее поместили, вернулась на остров и ни за что не хотела отсюда уезжать. Особого вреда старуха никому не причиняла, местные жители молча терпели ее присутствие, ожидая, когда она наконец умрет.
Всякий раз, когда Хаси встречал нищенку, у него щемило сердце. Он нередко говорил об этом Кику.
- Когда я вижу эту нищую и бездомную женщину, у меня дух замирает. Мне кажется, будто она когда-то меня родила. Грязная и одинокая, она подобострастно кланяется тому, кто отдаст ей остатки еды. Когда я вижу эту старуху, мне становится жутко. А ведь та, что родила меня, наверняка очень несчастна. Как может она быть счастливой, бросив меня и взвалив на себя такую вину? Мне хочется обнять таких женщин, словно родную мать. Но если бы я встретил ту, что меня родила, возможно, я не стал бы ее обнимать, а сразу же убил.
Как-то после начала занятий в школе Хаси безумно рассвирепел, когда один из одноклассников начал его дразнить. Как и сейчас, по школьному двору брела старуха.
- Эй, Куваяма, эта нищая старуха и есть твоя мамочка?
Хаси покраснел и потребовал, чтобы тот извинился. Обидчик никак не мог остановиться:
- Ах, извини, извини, я не хотел называть твою мамочку нищей старухой.
Тогда Кику сильно его избил. Кику впервые узнал, что такое грубая сила. Ни Куваяма, ни Кадзуё, ни монахини не поднимали на мальчиков руки. Разумеется, и Хаси никогда его не бил. Впервые в жизни Кику сжал пальцы в кулак и ударил человека в лицо. Одним ударом он сбил обидчика с ног и выбил ему два зуба. Это оказалось настолько просто, что не удовлетворило его. Кику продолжал пинать одноклассника в живот, пока тот не потерял сознание. Когда Кику и Хаси дразнили, остальные ребята смеялись, теперь же поступок Кику всех запугал. Он всегда был таким тихоней, но от этого становилось еще страшнее. Никто больше не хотел с ним связываться. Хаси с сочувствием посмотрел на нищенку. Она вытащила из мусорного бака кусок лиловой ткани, приложила его к плечам, потом к пояснице, но, сообразив, что кусок слишком маленький, выпустила его из рук, и он улетел с порывом ветра.
Кику и Хаси не сдержали слово, данное ими Кадзуё, и несколько раз отправлялись исследовать заброшенный шахтерский квартал. Они швыряли свои ранцы домой через окно и отправлялись прямиком туда. Мальчики нарисовали карту заброшенного квартала, разделив его на четыре части: дома шахтеров, штольня и бассейн для промывки угля, школа с прилегающим к ней участком и "безлюдная улица". Каждый из участков получил свое название: Дзуру, Мэгадо, Путон и Гадзэру - по именам героев зачитанных ими до дыр комиксов.
Дзуру-предводитель армии космических повстанцев-злодеев. Мэгадо - название военной базы космических кораблей на Венере. Путон - робот, служивший в охране третьей звезды из созвездия Лебедя. Гадзэру- защитник справедливости, сын супермена и китаянки. Дома шахтеров или район Дзуру с трех сторон были окружены холмами. Холмы густо поросли вьющимися растениями, в которых наверняка водились змеи, поэтому мальчики вылазок туда не предпринимали. Когда поднимался ветер, с другой стороны холма из больших домов раздавались какие-то звуки.
Неделю назад Кику обнаружил на холме бетонную лестницу. Если они поднимутся до последней ступени, то наверняка увидят неизвестные им здания и море и внесут поправки в свою карту. Лестница наискось пересекала холм, на ее бетонные ступени свисали растения. Вооружившись серпами, мальчики осторожно приподнимали стебли и, убедившись в том, что змей там нет, срезали их и выбрасывали. Но даже когда они очистили бетон от растений, приходилось быть начеку: случается, что привлеченные звуками змеи нападают на людей. Наконец они добрались до зданий, с которых открывался вид на море. Это были высотные железобетонные дома, девятнадцать выстроившихся в ряд восьмиэтажен.
На торцах домов висели таблички с буквами от "А" до "S". По краю холма, на который взобрались дети, шла довольно широкая дорога, потом она сворачивала к высотным домам. Некоторые дома закрыты вьющимися растениями до балконов на втором этаже. Кое-где в рамах сохранились стекла. В отличие от домов шахтеров и домов на "безлюдной улице", двери в эти строения заколочены не были. В садиках перед домами виднелись среди зарослей качели, детские горки и спортивные площадки. С балкона на седьмом этаже в корпусе "В" свешивалось разросшееся декоративное растение с мясистыми листьями. Издали казалось, будто на балконе сушится зеленый матрас, но потом возникало неприятное чувство: серые стебли и зеленые мохнатые листья, покрывшие балконные перила, - это оборотни, убившие владельцев квартиры. Кое-где валялась разбитая посуда, перевернутые циновки, на стенах были приклеены детские рисунки. Наверняка в домах остались еще годные вещи. Как же они не замечали этих огромных зданий раньше!
Кику и Хаси нашли в шахтерском квартале уже немало полезных предметов: самодельный кортик с отполированным стальным лезвием, старый проигрыватель, удочку, кислородный баллон для подводного плавания, защитную маску, фару, кожаный ремешок, шлем, солнечные очки, восемнадцать дюралюминиевых банок с сульфатом аммония, глобус, манекен, японский флаг. Все находки были спрятаны на кирпичном складе рядом с бассейном для промывки угля. Кику очень жалел, что никто не выбросил велосипеда.
Неожиданно Хаси остановился.
- Кику, здесь кто-то есть.
У Хаси было замечательное чутье. Он то и дело предупреждал Кику о том, что в зарослях притаилась змея, в туннеле обитают летучие мыши со светящимися глазами, в расщелине сидит осьминог, а среди водорослей плавает медуза.
- Кто-то дышит!
Кику поднял серп и осторожно выглянул из травы, а потом рассмеялся.
- Хаси, иди сюда, посмотри.
Хаси не двигался с места. В прошлый раз, когда Кику сказал ему то же самое, весь потолок туннеля оказался усеян летучими мышами.
- Здесь щенок, Хаси, щенок.
Кику сказал, что если он врет, он подарит Хаси очки для плавания, и только тогда Хаси отважился подойти. Белый щенок резвился возле входа в корпус "В", рыл землю и гонялся за жуками.
- Давай его поймаем и возьмем домой.
Не успел Хаси это сказать, как Кику уже бросился к щенку. Щенок, испугавшись, помчался прочь. Он еще не очень твердо стоял на лапах, поэтому поймать его казалось совсем нетрудно. Дети добежали до входа в корпус "С", как вдруг раздался громкий лай. Вздрогнув, они остановились. Лай слышался изо всех окон, словно лаяло нутро бетонного здания. Затем в темноте пустого дома появились горящие глаза. Обнажив клыки и выгнув спину, на солнце медленно вышел огромный пес и залился лаем, ему ответило еще несколько десятков одичавших собак. Кику хотел бежать, но Хаси схватил его за руку и остановил.
- Если мы повернемся и побежим, они тут же бросятся за нами в погоню и нападут. Так написано в книге про охоту на диких зверей. Надо не сводить с них глаз и пятиться назад.
Из здания продолжали выбегать собаки. На берегу не раз находили растерзанные трупы нищих, у которых собаки выедали грудь, ягодицы, живот. В полицейских отчетах писали, что это явно не рыбы - те первым делом выедали глаза. Здесь иногда отлавливали диких свиней и куриц, но охоту на одичавших собак не устраивали по той причине, что собаки селились рядом с гадюками.
- Как же не сводить с них глаз, вон их сколько! Я не могу смотреть больше чем на одну. Если они нас окружат, нам крышка. Хаси, может, что-нибудь другое придумаешь?
Хаси предложил одновременно громко закричать. Но его план провалился: от пронзительного вопля собаки залаяли еще громче. Они окружили мальчиков со всех сторон.
- Только лают, а нападать не будут. Кажется, они питаются только трупами.
Не успел Кику договорить, как небольшая рыжая собачонка бросилась к ноге Хаси. Кику решительно взмахнул серпом. Лезвие срезало ухо, рыжая собачонка заметалась, разбрызгивая вокруг себя кровь. Следующая собака напала сзади, вцепившись Хаси в воротник. Рубашка разорвалась, Хаси упал. Кику хотел ударить собаку по голове, но, побоявшись, что может попасть в Хаси, вонзил серп ей в ляжку. Собака была толстой, она отскочила от Хаси с серпом в заду. Кику изо всех сил потянул и вытащил его. Окружавшее их кольцо стало постепенно сужаться. Одна из собак прыгнула, нацелившись на шею Кику. Подобрав серп, Кику ударил ее по морде рукояткой. Собака тотчас же переключилась на лежащего на земле Хаси и сжала челюстями его запястье.
- Хаси, вставай!
Как и в прошлый раз, Кику вонзил серп собаке в зад, но это лишь обозлило ее, она трясла мордой, все крепче сжимая руку Хаси и глубже вонзая клыки. Кику прицелился, чтобы попасть ей в морду, и размахнулся серпом, но тут огромный пес с блестящей черной шерстью схватил его за бедро. От удара и боли Кику упал на землю, столкнувшись с бледным как полотно Хаси. Кику обеими ладонями пытался защитить свое горло. Схватившись, они с псом покатились по земле, но тут Кику почувствовал, как задрожала земля, и услышал оглушительный рев. Туча пыли стремительно неслась на них, песок летел в глаза. Возникла металлическая рама. Мотоцикл! Он был по другую сторону кольца собак. Это их герой - Гадзэру с длинными волосами. Он смотрит на них. Он снял шлем, вытер пот рукой и что-то бросил. В кольце собак возникла брешь. Мужчина кричал, словно пастух, кнутом подгоняющий стадо коров, и продолжал бросать что-то белое. Собачья стая бросилась за белым хлебом. Собака, напавшая на Кику, увидела упавший неподалеку белый кусок и разжала челюсти. Хаси был без сознания. Мотоцикл медленно к ним приближался. Махнув рукой, мужчина велел им садиться. Он подхватил Хаси, посадил его позади себя, потом Кику, который тут же схватил Гадзэру за кожаный ремень. Гадзэру надел шлем, проверил, крепко ли держатся дети, и, подняв облако пыли, рванул с места.
Мотоцикл подскакивал над землей, разрывая вьющиеся растения. Гадзэру пришлось ударить сапогом нескольких погнавшихся за ними собак. Мотоцикл направлялся к морю. Миновали высотные дома, ломая ветки, промчались через чащу, а когда выехали на широкую дорогу, по которой ходил автобус, мотоциклист прибавил газу. Кику и Хаси не могли открыть глаз. Ветер холодил и подсушивал их раны. Кровь из ноги Кику испачкала седло.
Он открыл глаза. Все вокруг было белым, потом исчезло из вида. Стоило ему моргнуть, как сверкающее море на мгновение замерло. Потом все опять задвигалось. Кику потер липкое бедро. Ему показалось, что его забросили в тот самый сон, который он так часто видел. Бородатый мужчина на краю обрыва над морем возносил его, только что родившегося младенца, на небеса. Наконец-то он оказался на той картине, что висела в приютской молельне! Наконец-то его рождение благословили!
- Скажите, вы живете в том кинотеатре? Гадзэру утвердительно кивнул.
- Значит, нам можно будет туда приходить?
- Как-то я видел парня, которого покусала бешеная собака. Он засунул себе руку в глотку, чтобы выдрать легкие. Если окажется, что ваши собаки бешеные, милости просим, я выдеру вам легкие.
Всего один раз Гадзэру пустил детей в кинотеатр. В домах на "безлюдной улице" отключили водопровод, поэтому Гадзэру в обход муниципальных служб вырыл здесь колодец. Колодец скрывался среди кустов и травы на школьном дворе. Мезонин кинотеатра был недавно укреплен металлическим каркасом, чтобы выдержать вес мотоцикла.
В помещении кинотеатра большая часть кресел была сломана, а вместо экрана висела простыня. Гадзэру воровал электричество из трансформатора, но только в том случае, если крутил кинофильмы. Когда в руки Гадзэру впервые попал кинопроектор, все, за исключением линзы, было в нем сломано. По словам Гадзэру, понадобился год, чтобы его починить. В аппаратной, расположенной в мезонине, где теперь стояла кровать, Кику обнаружил фотографию Гадзэру с какой-то женщиной. Они стояли на дороге и держались за руки. За их спиной был виден утес, окутанный белым дымом или туманом. Женщина смеялась, однако была не особенно красивой. Гадзэру не носил еще бороды, на левом плече у него висела шестнадцатимиллиметровая кинокамера, напоминавшая пулемет. В аппаратной хранилось всего две короткометражки. Гадзэру, не спрашивая Кику и Хаси, принялся крутить их одну за другой. Первая называлась "Природа островов Огасавара во времена оккупации", в основном съемки тропического морского дна, сделанные подводной кинокамерой. Когда тропические рыбы заполнили весь экран, в левом углу появилась пещера и какие-то буквы. Гадзэру остановил проектор. Он внимательно смотрел на экран. Звука не было, раздавалось лишь жужжание мотора. Гадзэру еле слышно пробормотал.
- Датура.
Заметив, что Кику и Хаси смотрят на него, он опять запустил проектор. Оторвав взгляд от экрана, он с тягостным выражением на лице повторил:
- Датура.
Вторая короткометражка была посвящена жизни и работе полицейского, отвечавшего за безопасность на стадионе в Токио во время проведения Олимпийских игр. Довольно долго показывали финальные состязания мужчин в беге на сто метров и в прыжках с шестом. Кику впервые увидел прыжки с шестом. Момент, когда спортсмен, оттолкнувшись от земли фиберглассовым шестом, взлетал в воздух, демонстрировался замедленно. Кику охватило странное чувство, будто это летит он. Кику было двенадцать лет, он никогда еще не занимался спортом. Мальчик не знал, что его сильные мышцы пребывают пока в сонном состоянии. Выйдя из кинотеатра. Кику подобрал длинную палку и всю дорогу домой подражал прыгуну с шестом.
Тот день был одним из самых жарких за все летние каникулы. В школе на лето дали задание - собрать коллекцию ракушек, и поэтому Кику и Хаси ежедневно ходили после обеда к морю.
Хаси научился нырять и отыскивать на дне морские ушки. Кику сегодня плохо себя чувствовал и остался сидеть на берегу. Прежде чем идти к морю, он после обеда слегка вздремнул. Ему приснился сон, будто его ноги жгут на газовой горелке. Когда Кику проснулся, Хаси сказал, что он спал в необычной позе, поджав под себя ноги, а от колена и ниже на них падали лучи солнца. До сих пор Кику почти не ощущал своих ног ниже колена. Он посыпал ноги раскаленным песком, после чего полил их морской водой.
На большом камне, рядом с тем местом, где нырял Хаси, устроились, расстелив голубые полотенца, мужчина с женщиной. Каждый день на море приходили семьи или молодые пары с одинаковыми голубыми полотенцами. На полотенцах было вышито название гостиницы, расположенной на другой стороне острова. Женщина смазывала свою белую кожу средством от солнечных ожогов. На ее ногах, руках и животе виднелись красные точки, похожие на укусы насекомых. Хаси выбрался из воды с полной сеткой трубачей и морских ежей, сокрушаясь, что не нашел сегодня ни одного морского ушка. Взглянув на женщину, он сказал, что у нее наверняка есть кошка.
Кику начал прыгать с бамбуковым шестом. Конец шеста он втыкал в самую кромку берега и прыгал в море. Он тренировался ежедневно, но пока понял только одно: во время разбега необходимо как следует разогнаться. Если бежать быстро, прыжок получается высоко и далеко. Кику размышлял над тем, как сделать разгон максимально быстрым. Возможно, все дело в правильной стойке на старте? Кику вспомнил, что делал на Токийских Олимпийских играх американский чемпион в стометровке Боб Хейз перед тем, как стартовать. Сомкнув ноги вместе, он выпрямил спину. Потом вытянулся. Казалось, его тело стало шестом. Наклонился. Чтобы поддержать вес тела, выставил одну ногу вперед. Боб Хейз перед забегом несколько раз выверял точность стойки. Это была идеальная поза, необходимая для того, чтобы бежать изо всех сил. По очереди выбрасывать ноги вперед, чтобы не упасть, - вот что значит бежать. Наверное, первые прямоходящие обезьяны бегали очень быстро. Кику, пытаясь удержать в памяти фигуру Хейза, побежал по песку. Он быстро вспотел, его руки и ноги отяжелели, все тело налилось усталостью, и, наконец, это занятие ему надоело.
Хаси пил из бутылки апельсиновый сок, когда к нему подошел мужчина.
- Здесь водятся ядовитые медузы? - спросил он.
Хаси ответил, что вода еще теплая, поэтому медуз нет, но после праздника "о-бон"[Праздник поминовения усопших] появятся. Мужчина купил у Хаси всех трубачей и морских ежей за пятьсот йен. Хаси обрадовался и решил купить на эти деньги очки для плавания.
Мужчина вернулся к женщине, ждавшей его на камне, и расколол морского ежа. Отхлебывая пиво из жестяной банки, он вставил в ракушку широкий нож. Женщина отложила в сторону косметику, которой занималась после купания, и с интересом наблюдала. Мужчина, подцепив ножом икру морского ежа, протянул ее женщине. Женщина подняла голову и ловко подхватила языком икру. Кику и Хаси смотрели на них. Хаси сказал:
- Как будто убить ее собирается.
Мягкая икра таяла на языке женщины, потом проскользнула в горло. Кику стало противно.
Кажется, женщина наступила на колючку морского ежа. Она согнулась и ждала помощи от мужчины. Тот обхватил ее ногу и попытался зубами вытащить торчащую из ступни колючку. Женщина громко рассмеялась. Наверное, щекотно. Кику раздражал ее смех. "Эта женщина лишняя", - подумал он. Неожиданно он почувствовал к ней ненависть. Извивавшаяся женская нога, которую обхватил мужчина, была неестественно белой. Кику сплюнул в песок и процедил сквозь зубы:
- Убить такую надо!
После этих слов он почувствовал, как противное ощущение, родившееся в голове, постепенно разливается по всему его телу. Кику закрыл глаза и прошептал несколько раз:
- Ты здесь лишняя. Такие белые, как ты, не имеют права ходить на пляж. Меня от тебя тошнит. Убить такую надо.
Он постепенно забыл о женщине. Между тем жар обволок уже все его тело. Кику подошел к кромке воды и принялся бить пяткой в мокрый плотный песок. Сначала он лишь слегка наступал на песок, но постепенно стал вкладывать в удар все больше силы, пока под пяткой не образовалась ямка. Кику присел на корточки. Он вытянул руки вперед, потом положил ладони на песок перед собой. Приподнял корпус и задержал дыхание. Прямо перед его глазами был песок. Вода просачивались между мелкими песчинками. Его охватило странное предчувствие. Предчувствие, которое его ослепило. Он почувствовал, что сможет бежать. Он обрел уверенность в том, что где-то в нескольких шагах впереди был он, который мчался, разрезая ветер.
- Вперед! - крикнул Хаси.
Кику сорвался с места. Ему хотелось обогнать самого себя, бегущего в его воображении. Когда он стукнул правой ногой о твердый песок в третий раз, его тело стало внезапно легким. Предчувствие и жар растворились друг в друге. Он не просто бежал, он летел. Он чувствовал, что его мышцы растягиваются под кожей. Колючая ракушка, в которую он был помещен, лопнула и разлетелась. Наконец-то он ощутил свои мышцы. Жар, охватывавший его тело, никуда не исчез, наоборот, пополнялся через ступни свежими ресурсами. Кику бежал и громко кричал. Вот так он взлетит в воздух. "Наконец-то получилось, - подумал Кику. - Наконец-то эта огромная железная вращающаяся машина, которая была вне меня и так меня пугала, оказалась внутри".

ГЛАВА 4

Когда мальчики перешли в школу средней ступени, Кадзуё увидела, что одежда стала им мала, и они втроем отправились в Сасэбо. Сюда они приезжали уже не раз, и почему-то здесь всегда было пасмурно. Кику и Хаси с удовольствием предвкушали прогулку, зная, что на последнем этаже универмага увидят клетку с морским котиком.
В тот день в универмаге была толчея. Они купили одежду, заказали в кафе омлет с рисом, а потом поднялись на последний этаж, где вместо огромных крутящихся кофейных чашек оказалась сцена. На сцене стоял мужчина-конферансье с макияжем на лице, в огромных очках в форме бабочки и серебряном пиджаке. Рядом с ним была женщина с рыжими волосами в платье из искусственных роз. На сцене, украшенной разноцветными шарами, находилось еще пятеро пожилых музыкантов. Как раз за сценой и была клетка, в которой сидел их любимый морской котик, периодически подававший голос и требовавший сардин. Зрителей оказалось так много, что к клетке никак было не пробраться. Женщина с рыжими волосами принялась петь и танцевать. Усилители стояли совсем рядом; чтобы тебя услышали, приходилось кричать в самое ухо. Пела она совершенно бездарно. Кику хотел пойти в зоомагазин на первом подземном этаже. Интересно, продаются ли еще там щенки овчарки? Они с Хаси накопили денег, и им пообещали купить щенка. Мальчики и Кадзуё попытались протиснуться к выходу, но их зажали в толпе. Зрители продолжали подходить, пока не забили весь зал. Сзади напирали, поэтому Кадзуё с мальчиками пришлось продвигаться вперед, пока они не оказались возле самой сцены. Оказалось, что все тело рыжеволосой женщины покрыто пудрой. Сквозь красные чулки проступали белесые следы пота. Песня закончилась и, хлопая
в ладоши, вышел конферансье в серебристом пиджаке. У него был неприятный, трескучий, словно сломанное радио, голос, но говорил он складно. Певицу он назвал Канаэ-тян. Толстый слой пудры, покрывавший ее лицо, кое-где обсыпался, под ним проглядывала шершавая кожа. Певица оторвала от своего платья несколько искусственных роз, бросила зрителям и опять запела. Под розами была блестящая черная ткань. Кику еле переводил дыхание. Он держал в обеих руках покупки и каждый раз, когда толпа начинала колыхаться, изо всех сил тянул их на себя, отчего у него заныли пальцы. Кадзуё тоже хотела где-нибудь отдохнуть. И только Хаси, казалось, был рад - он обожал пение. Свои покупки он отдал Кику, а сам протиснулся в первый ряд. На рыжеволосой женщине были туфли из змеиной кожи с высокими каблуками, на которых она подпрыгивала, а после каждой песни поднимала одну ногу и, словно балерина, крутилась на другой. Пожилые музыканты безучастно переворачивали ноты. Снова появился конферансье и выпустил через трубочку несколько мыльных пузырей.
- А теперь, уважаемая публика, попросим Канаэ-тян показать нам акробатический номер.
На сцену выкатили полосатый красно-зеленый шар, певица сняла туфли на каблуках, надела тапочки на резиновой подошве и встала на шар.
- Канаэ-тян раньше выступала в цирке. Однако этюд на шаре не был ее коронным номером. Интересно, что же она там делала? Дрессировала слонов? Прыгала на львах через огненное кольцо?
Певица слезла с шара, взяла микрофон в руки и сказала:
- Нет, я выступала гипнотизером.
- А вы могли бы продемонстрировать нам свое искусство?
- Я многое позабыла.
- Давайте спросим у публики. Есть ли среди вас желающие пройти гипноз Канаэ-тян?
Тут же поднялся лес рук.
- Как много желающих! Канаэ-тян, но ведь гипноз - это очень страшно. Я бы, например, ни за что не решился. А наша публика такая смелая. Кого же нам выбрать?
- Четыре года назад я выпустила пластинку. Она довольно плохо продавалась, песни были неудачные, но тот, кто вспомнит название этой пластинки, пусть поднимет руку.
Зрители притихли. Никто не поднимал руку. Конферансье выглядел растерянным и посоветовал певице дать подсказку, как вдруг послышался тонкий детский голос.
- Что вы сказали, повторите, пожалуйста, громче!
- "Лепестки печали".
- Это верный ответ, спасибо. Рыжеволосая женщина указала в ту сторону, откуда раздался голос. Это был Хаси.
Чтобы певица могла сосредоточиться, публику попросили не шуметь. Хаси, поднявшись на сцену, засмущался и помахал Кадзуё и Кику. Конферансье тихо спросил, случалось ли ему посещать психиатра. Хаси ответил, что нет. Ни ему, ни Кику не сообщили о том, что они проходили звукотерапию в психиатрической больнице. На сцену вынесли большой черный ящик. Хаси и рыжеволосая женщина забрались внутрь ящика. Когда десять
минут спустя они вышли, глаза у Хаси были закрыты. Публика зашумела, женщина приложила указательный палец к губам.
- Как тебя зовут и сколько тебе лет?
- Куваяма Хасиро, тринадцать лет.
- Мы только что с тобой об этом говорили, повтори еще раз, где ты сейчас находишься?
- На Гавайях.
- Где именно?
- На берегу океана.
- И как там, на Гавайях?
- Жарко.
Публика засмеялась. В этот день все уже были одеты в пальто. Но Хаси действительно было жарко, и он принялся снимать с себя пальто. Кадзуё забеспокоилась, как бы он не простудился.
- Хасиро, а что ты делаешь на Гавайях?
- Сплю после обеда.
- Теперь ты уже проснулся?
- Да, проснулся и ловлю рыбу.
- Один?
- Нет, с Кику.
- Кто такой Кику?
- Нас считают братьями, хотя на самом деле мы друзья.
- А кто еще с вами?
- Куваяма-сан.
- Куваяма-сан?
- Да, наш отец.
Кадзуё всерьез забеспокоилась.
- Кику, как бы это остановить? Давай продвигаться вперед.
Хаси было тяжело. Он побледнел и водил рукой по шее.
- Ну хватит, Хасиро. На Гавайях слишком жарко, давай возвращаться.
- Куда?
- На этот раз Хасиро вернется в свое детство, когда он был совсем маленьким. Ты становишься младенцем. Раз-два-три, стрелки часов побежали назад, ты снова младенец! Что ты чувствуешь?
- Жарко.
- Что? Разве ты не вернулся с Гавайев? Где ты сейчас?
- Мне так жарко, просто умираю.
- Хасиро, ты уже не на Гавайях. Ты - совсем маленький, только что появился из живота мамы...
Кику закричал:
- Хватит!
Рыжеволосая женщина посмотрела на Кику и громко сказала:
- Помолчите.
В этот момент Хаси, задрожав всем телом, поднял голову в облачное небо и издал такой вопль, что все зрители замерли. Женщина испугалась и трижды хлопнула в ладоши перед лицом Хаси. Хаси открыл глаза и, не переставая дрожать, принялся ходить по сцене, с трудом переставляя ноги. Кику, растолкав людей, поднялся на сцену и обнял Хаси. Конферансье в серебристом пиджаке, рыжая женщина и все зрители ошеломленно смотрели на них. Кику, рассвирепев, ударил конферансье и ткнул женщину в живот. На сцене и в зале раздались крики, оркестранты скрутили Кику. Хаси смотрел на происходящее с грустным лицом, потом спрыгнул со сцены и, расталкивая зрителей, поспешил к выходу. Кадзуё пыталась его остановить, но из-за толпы не могла продвинуться вперед, и даже ее криков не было слышно. Хаси скрылся за дверью. Кику по-прежнему крепко держали, он слышал голоса служащих, решавших, вызывать им полицию или нет, и крики морского котика, требующего еды.
Хаси перестал ходить в школу. Он замолчал. Кику уже доводилось видеть его таким, когда они жили в приюте. Тогда Хаси обитал в своем игрушечном царстве. После того как Хаси убежал из универмага, его целый день не могли найти. Лишь на следующий день отыскали: он лежал на полу в общественном туалете возле реки Сасэбо со спущенными штанами. Из школы приходили преподаватели, но Хаси к ним не выходил.
На этот раз место игрушечного города занял телевизор. Телевизор был включен с утра до последней ночной программы, и Хаси ни за что не хотел от него отходить. Он не выходил на улицу. Когда Куваяма или Кадзуё пытались выключить телевизор, Хаси начинал кричать. Он разговаривал только с Кику, когда они оставались наедине.
- Я - мерзкий, - говорил он.
Куваяма договорился о том, чтобы отправить Хаси в больницу. Кадзуё винила в происшедшем себя и, окропив водой голову, обходила вокруг синтоистских святилищ, но Хаси по-прежнему молчал. Он открыл свой секрет лишь Кику.
- Ты не думай, я вовсе не сошел с ума. Просто я кое-что ищу. Помнишь? Мы ходили в больницу и смотрели там кино. Когда я заснул гипнотическим сном, я вспомнил то время: в кино показывали волны, планер, тропических рыб. Еще там был звук. Мы слышали звук. Этот же звук я услышал во время сеанса гипноза. Я удивился, Кику. Очень красивый звук. Такой красивый, что хотелось умереть. Красивый. Теперь я ищу этот звук в телевизоре. Я пытаюсь услышать все звуки. Например, в кулинарной передаче стеклянная тарелка звенит, ударившись о стакан, яйцо шипит на горячей сковородке. Я запоминаю эти звуки, запоминаю выстрел пистолета, взрыв, гул самолета, свист ветра, аккордеон и виолончель, я выучил звучание всех музыкальных инструментов, шуршание юбки в сериале, стук каблуков о железную лестницу. Когда я смотрю телевизор, я то закрываю, то открываю глаза. Я хочу запомнить все звуки, существующие в этом мире. Только после того, как я пойму, какой звук мы слышали в больнице, я пойду в школу.
Однако Кику решил, что Хаси и впрямь сошел с ума. У Хаси опять было такое же выражение на лице, как во время их первой встречи в приюте. Кику казалось, что, разговаривая с ним, Хаси смотрит сквозь него, как сквозь прозрачное стекло. Его глаза стали влажными, взгляд рассеянным. Наконец Хаси положили в больницу. Кику вспомнил то время, когда Хаси погрузился в свое игрушечное царство, а он остался один, и его начал преследовать огромный вращающийся механизм. Сначала у него болели глаза. Глазное яблоко словно бы пересыхало. Он видел, что с правой и левой стороны появляется какой-то цвет. Бледно-зеленый. Этот цвет постепенно разрастался и застилал все вокруг. Картина застывала. Боковым зрением он видел, что справа и слева нечто становится плотным, тяжелым, а потом окончательно затвердевает, превращается в отливающее тусклым светом металлическое колесо и начинает вращаться. Слышится рокот мотора. Вращаясь, колесо увеличивается в размере. Что это за огромный металлический механизм, не имеющий четкой формы? Но Кику больше не боится. Как только у него начинают болеть глаза, он бежит по морскому берегу. Бежит все быстрее, и металлическое колесо постепенно растворяется. А когда Кику бежит что есть мочи, исчезает совсем.
В этот день Кику бегал по берегу, прыгал с бамбуковым шестом, а потом направился в заброшенный шахтерский город. Острые углы разломанных кирпичей в бассейне для промывки угля, зеленоватые змеи, ползущие по бетону. Лишь тень Кику не шевелилась от порывов ветра. Давно он уже не бродил в одиночестве. Когда солнце светило так ярко, ему казалось, что он всегда жил летом. Когда началось это лето? Оно было всегда, с самого рождения. Пот стекал по его лбу и попадал в глаза.
"Говорят, я продолжал плакать в картонной коробке, пока из меня не вышла вся вода, не помню этого, наверное, тогда было жарко. Говорят, что, кроме меня и Хаси, нашли еще девять детей в состоянии клинической смерти. Все они умерли. Только я и Хаси сумели снова вздохнуть. Было лето. В остальные времена года все внутри меня дремлет. Летом очертания теней острые. Интересно, сохранилась ли в приюте та картонная коробка? Все, что она мне оставила, это десять брошюрок по вязанию кружев. Полиция пыталась найти ее по отпечаткам пальцев, но не нашла. Вероятно, не было судимостей. Возможно, она любила вязать кружева. До сих пор, как увижу белую кружевную скатерть на столе, все внутри меня так и переворачивается.

А Хаси достались цветы: лепестки свежей бугенвилии, рассыпанные в камере хранения. До сих пор Хаси бережно хранит засушенные лепестки".
По "безлюдной улице" гулял ветер. На вывесках с полустертыми буквами можно было разобрать: "Мясная лавка Сирояма", ""Огни гавани" Данс-холл", "Велосипеды Камидзима", "Бар "Ниагара"", "Ресторан "Цветочный дом"".
- Эй, ты что, один?
Свернув с улицы, Кику увидел Гадзэру, который ковырялся в мотоцикле. Гадзэру покрасил волосы. На вымазанный в масле, пыли и поте лоб падала светлая челка.
- Достал меня этот карбюратор, Кику.
- Не дадите немного хлеба?
- Голодный, что ли?
- Мне совсем немного.
- Есть холодный рис.
- Лучше хлеб.
- Будешь есть?
- Нет, не я.
- Для собак?
Кику кивнул. Гадзэру принес большой кусок французской булки, обсыпанный мукой. Собаки больше всего любят французскую булку.
- Только не смей их убивать. Сам знаешь, сейчас "о-бон".
Кику разломил кусок пополам, сунул в карманы и поблагодарил Гадзэру.
- Постой, Кику. Говорят, что ты подкидыш? -Да.
- Мать свою ненавидишь?
- Мать? Вы про ту женщину, что меня бросила?
- Да. Ненавидишь ее?
- Наверное.
- Ты хотел бы ее убить? Ну, ту, что тебя родила?
- Я ведь не знаю, кто она.
- Если убивать всех подряд, то рано или поздно доберешься и до нее.
- Не жалко всех подряд-то? Они-то при чем?
- Имеешь право. У тебя есть право убивать всех подряд. Хочешь, научу одному заклинанию?
- Заклинанию? Какому?
- Когда захочется всех вокруг уничтожить, нужно произнести одно заклинание. Отлично действует. Запоминай. Датура, датура!
- Ратура?
- Датура.
- Датура.
- Не забудь, пригодится.
Солнце зашло за восьмиэтажный дом. Все собаки спали. Кику искал щенка. Ему хотелось подарить Хаси щенка с белой длинной шерстью. Хаси давно уже мечтал о собаке. Больше всего он хотел новорожденного щенка. Собаки, почуяв Кику, залаяли. Возле входа в дом было семь собак, в траве еще четыре, на балконе второго этажа три, на их лай из корпуса "D" прибежали еще две. Не очень большие, но пасти открыли, обнажив клыки до самого основания. Собак стало больше. Одна, с черной блестящей шерстью и толстыми лапами, спустилась по лестнице корпуса "С". Остальные спешно расступились, давая ей дорогу. Эта большая собака что-то сжимала в зубах. Сначала Кику решил, что черную тряпку, потом разглядел - ворону. Ворону без головы. Кику решил не отрывать взгляда от этой собаки. Она некоторое время смотрела на Кику, затем повернулась и скрылась за корпусом "С". Кику увидел щенка. Белого щенка. Он кусал велосипедную шину рядом с красивой вислоухой собакой с длинной белой шерстью. Наверное, его мать. Когда-нибудь щенок превратиться в такую же красивую собаку. Кику решил понаблюдать за происходящим. Он вытащил французскую булку и оружие - короткий кусок металла, привязанный к кожаному ремню. Белому щенку надоела велосипедная шина, и он попытался подлезть к животу матери. Она оттолкнула его, он ткнулся ей мордой в живот и заснул. Щенок спал сладко, изредка подергивая кончиком хвоста. Кику бросил хлеб перед матерью. Кусок покатился прямо к ней, но маленькая пятнистая собачонка, похожая на кошку, которая не отрываясь смотрела на Кику, налетела на хлеб, схватила его и побежала. Белая собака, увидев, что у нее стащили хлеб, залаяла и бросилась вдогонку. Кику в ту же секунду подбежал к щенку, который хотел бежать за матерью, схватил его и спрятал под рубашку. Рядом со входом в дом лежали трое братьев щенка, он бросил им оставшийся хлеб и побежал. Щенки вырывали хлеб друг у друга. Щенок под рубашкой стал рваться И больно царапать грудь Кику. Кажется, никто его не преследовал. Перескочив через плющ, он побежал дальше. Если бежать с такой скоростью, гадюка не успеет на него напасть. Кику оглянулся. Восьмиэтажный дом уже казался не больше коробки, собак нигде не видно. Все равно лучше унести отсюда ноги побыстрее. Щенок начал скулить.
Неожиданно кто-то с силой ударил Кику в шею. В глазах у него потемнело, он упал на живот, скрестил руки так, чтобы не раздавить щенка. Кто-то с громким рычанием навалился на него сверху. Сначала он не мог сообразить, что произошло. Но когда клыки впились в предплечье и стали раскачивать его из стороны в сторону, он по невыносимой боли понял, что его кусают. Прямо перед его глазами на бетонную плиту текла липкая кровь. Он не мог пошевелить шеей и не видел ничего, кроме бетонной плиты. Рана горела. Кику попытался подняться, но клыки вонзились еще глубже. Он замер. Несмотря на то что рану жгло как огнем, он похолодел и покрылся мурашками. Тошнота подкатила к горлу. Он не мог дышать. Его чуть не стошнило, как вдруг и его, и собаку окатили водой. Кику почувствовал, что собака разжала клыки. Потом услышал, как в ее мягкую плоть ткнулась железная палка, поднял голову и увидел Гадзэру. Длинношерстная собака со сломанной передней лапой лежала рядом с Кику, а из пасти у нее текла розовая слюна. Гадзэру улыбнулся и вновь занес над ней палку. Кику, закрыв глаза, закричал:
- Не убивай мать!
Хаси назвал щенка Милки. Рана от клыков собаки на шее у Кику заживала долго, никак не подсыхала и постоянно гноилась, так что пришлось носить повязку. По мере того как его раны затягивались и нарастало свежее мясо, становилось все лучше и Хаси. Похоже, он выучил наизусть все звуки, исходившие из телевизора, хотя нужного так и не нашел.
- Кику, я понял. Тот звук по телевизору не услышать. Телевизор для него не годится. По телевизору ведь что ветер в Северной Ирландии, что ветер в Полинезии на острове Бора-Бора - все одно. Звуки, от которых не вибрирует окружающий тебя воздух, не годятся. Поток воздуха через микрофон записывают на пленку, с пленки передают при помощи радиоволн, а между тем сам звук умирает. Никак не найти нужного. Тот, что мы слышали тогда, наверное, был создан искусственно. Взяли природный звук, обработали электроникой, смешали со звучанием разных электрических музыкальных инструментов и записали. Такого звука по телевизору не услышишь. Все звуки по телевизору - это поросячий визг.
Три месяца Хаси только и делал, что слушал. У него развился очень острый слух. Хаси слушал звуки и смотрел изображение в телевизоре: парк, в котором дует ветер, качающиеся деревья, металл, стекло, животные, музыкальные инструменты, лица людей. Хаси сумел уловить тончайшую связь между формой, звуком и рождающимся от этого звука образом. Согласившись вернуться в школу, Хаси потребовал, чтобы ему купили магнитофон, который может записывать звуки, накладывая их друг на друга. Хаси продемонстрировал Кику результаты своих экспериментов по сочетанию звуков. Он понял две очень важные вещи. Звук, приносящий облегчение, должен преодолевать любые изгибы и препятствия и вселять надежду, что он будет длиться вечно. Хаси говорил, что звуками, породившими в нем самое сильное чувство покоя, были еле слышные звуки фортепиано, донесшиеся из какого-то школьного класса, и звук дождевых капель, барабанивших по карнизу.
Вернувшись в школу, Хаси продолжал оттачивать слух, слушать звучание разных предметов и музыку, делать первые шаги в изучении нотной грамоты, принципов музыкального ритма и гармонии. Как-то Хаси отыскал мелодию, которую могли использовать при создании того звука из больницы. Эту мелодию ему приходилось уже слышать на магнитофоне, но тогда он ровно ничего не почувствовал. Как-то раз в заброшенном шахтерском городе он нашел музыкальную шкатулку с этой мелодией. Ручка шкатулки, которую нужно было вращать, отломалась, поэтому Хаси стал пальцами перебирать покрытый крошечными выступами валик. Тогда-то он и заметил, что мелодия похожа на тот звук. Даже Милки, услышав музыкальную шкатулку, перестал лаять, сел и завилял от удовольствия хвостом. Тот звук, который Хаси решил во что бы то ни стало найти, даже если бы для этого потребовалась вся жизнь, он назвал в честь мелодии из музыкальной шкатулки Traumerei["Грезы" Шумана].
Было лето. Кику и Хаси исполнилось по пятнадцать лет. Каждый день они ходили вместе с Милки на море. Милки очень любил воду. Когда он был совсем маленьким, ему наливали воды в тарелку и он тут же вставал в тарелку передними лапами. Если в канаву падал резиновый мячик, он бросался за ним, а если на пути встречалась лужа, то, сколько бы его ни звали, барахтался в ней, не отзываясь. Больше, чем по песчаному берегу, он любил бегать по большим острым камням. Чтобы щенок не поранил свои нежные лапы, мальчики сшили ему из кожаных обрезков тапочки. Стоило только надеть ему эти тапочки, как он тут же радостно лаял, зная, что они идут на море. Милки стал плавать лучше Хаси. Белая длинная шерсть, унаследованная от матери, всегда была мокрой. Когда мальчики расчесывали его на солнечном берегу, между зубьями гребешка оставались кристаллики соли.
Однажды Кику и Хаси позавидовали Милки. Он встретился со своей матерью. Возвращаясь домой в моря, они увидели белую собаку, которая волочила одну лапу, так и не зажившую после удара Гадзэру. Красивая шерсть местами выпала. У собаки были мутные глаза и не переставая текла слюна. Вместе с другими старыми псами она рылась в мусорном баке. Милки, не узнав свою мать, тявкнул и пробежал мимо. Его мать не обернулась. Милки убежал далеко вперед, остановился на холме, с которого было видно заходящее солнце, встряхнулся и протяжно завыл.

ГЛАВА 5

Анэмонэ проснулась после полудня и еще часа дна пролежала в постели. По привычке она взяла сигарету, но прикуривать не стала. Ночью ей не приснилось ни одного страшного сна, и она размышляла, почему так получилось. Возможно, потому, что стало тепло, или потому, что декоративное растение на подоконнике покрылось свежей листвой, а быть может, всему причиной - новый пуховый матрас, который она недавно купила. Скорее всего, это.
Из холодильника, стоявшего возле кровати, она достала овощной сок, сок манго, молочный напиток и газированную воду и расставила все бутылки на столе. Она протянула руку к полочке под зеркалом, взяла градусник и тонометр. Температура была в норме, давление чуть ниже обычного. Позанимавшись минут десять йогой, она выпила сначала сок манго, потом - овощной сок. Остальные напитки убрала в холодильник. Закурив сигарету, почувствовала, как к кислому овощному вкусу и сладкому манго добавился вкус табака: худшее сочетание из всех, что существуют в мире, - подумала она. Она вспомнила фотографию упитанной женщины из еженедельного журнала, которая советовала это сочетание для улучшения работы желудка. Несколько дней назад с одной приятельницей они ходили в турецкий ресторан. Анэмонэ теперь вполне согласна с теорией этой приятельницы. Поскольку центр тяжести у толстух находится не в заду, а в животе, они обычно наклоняют голову вперед, словно на них что-то давит, к тому же рыхлое тело и вечно больные плечи не позволяют им ни о чем думать и, соответственно, верно судить. Вот и получается, что все, что говорят полные женщины, - абсолютная чушь. Анэмонэ взглянула на висевший под потолком календарь и обнаружила, что на этой неделе ей не надо на работу. Она подумала о занятиях теннисом, но вспомнила, что струны на обеих ракетках лопнули еще три месяца назад. Струны делают из овечьих жил, продавец обещал выписать их из Новой Зеландии, но из магазина до сих пор не звонили. Продавец был на вид туповат. "Может быть, он заказал для меня живую кудрявую овечку?" - усмехнулась Анэмонэ. Она изо всех сил пыталась придумать, чем бы ей, помимо тенниса, заняться, чтобы убить время, но так ничего и не придумала.
Анэмонэ родилась семнадцать лет назад. Ее отец служил директором компании, производившей лекарство от простуды в виде флаконов с пульверизатором. Мать пела детские колыбельные, и даже в сорок лет ее голос, благодаря операции на голосовых связках, ничуть не изменился. Анэмонэ была их единственной дочерью. Первым словом, которое она произнесла, было "чудо". Почти все дети первым запоминают и говорят слово "мама", обозначающее для них и еду, и мать, для Анэмонэ же первым словом стало "чудо". Еще бы! Целые дни напролет о ней говорили: "чудо", "чудо".
Когда матери Анэмонэ - исполнительнице колыбельных, было девять лет, ей сделали операцию на голосовых связках. Когда ей исполнилось восемнадцать, ее песни совсем перестали продаваться, поэтому она пошла на пластическую операцию. Ее узкие и длинные глаза, привлекательные на детском лице, решено было сделать большими и круглыми, раздвинув кожу вокруг глаз, чтобы и тридцать лет она продолжала петь колыбельные. Прельстившись этим лицом, на ней женился отец Анэмонэ. Мать не находила себе места от волнения накануне родов. Она боялась, что у нее может родиться некрасивый ребенок, после чего откроется, что она делала пластическую операцию, операцию по восстановлению девственности, операцию на голосовых связках, и тогда муж немедленно с ней разведется и ей придется выступать с пьяными партнерами, распевая "Луну в дождливую ночь". Поэтому, когда родилась хорошенькая Анэмонэ, мать буквально сошла с ума от счастья и настаивала на том, чтобы и прислуга, и шофер без конца повторяли, какое чудо ее дочь. Анэмонэ росла, и уже без напоминания матери все вокруг с восхищением говорили о красоте девочки. "Быть может, - думала мать, - врач, сделавший мне операцию, забыл вынуть пинцет и скальпель, со временем они вросли в стенки матки, растворились в ней и изменили ее так, что моя дочь внутри меня медленно и естественно подверглась пластической операции?"
Когда Анэмонэ училась в восьмом классе, она выступила в телевизионной рекламе продукции папиной компании. На нее обратили внимание, и с тех пор она стала работать моделью. Школу она бросила в прошлом году. Для выступления на показах моды ей не хватало роста, поэтому она снималась для телевизионной рекламы и журналов. Через модельный клуб Анэмонэ заключила контракты с рядом компаний. Как-то ей досталась роль в кино, но у ее партнера гноился зуб, и, не выдержав запаха из его рта, она в первый же день сбежала со съемок. Особого рвения к своей работе она не проявляла.
В прошлом году Анэмонэ бросила школу и переехала от родителей в эту квартиру. Причин тому было две: отец и мать по взаимному согласию завели себе молодых любовников, продолжая вести себя дома как образцовая пара. Больше всего Анэмонэ было не по себе оттого, что они не просто изображали хорошие отношения, но и впрямь ладили. Как-то они ужинали все впятером - родители, их любовники и Анэмонэ. После ужина сели играть в карты, и вот тут Анэмонэ разрыдалась. Отец сказал ей, что никаких причин для слез у нее нет.
- У тебя нет причин, чтобы плакать, мучаться, думать, что ты одна. Анэмонэ, папа и мама с терпением и вниманием относятся к взаимным желаниям и любят друг друга. Ты еще совсем маленькая и многого не понимаешь, но ни папа, ни мама несчастными себя не чувствуют. Пойми, все люди одиноки, да и жизнь состоит не из одних только радостей. Папе и маме долгое время пришлось страдать, они очень много говорили об этом, и вот когда мы наконец поняли, что по-настоящему любим друг друга, мы представили друг другу своих возлюбленных и решили больше ничего не скрывать. Анэмонэ, папа и мама - взрослые люди, а ты еще ребенок, когда-нибудь ты все поймешь. Вместо того чтобы страдать и тайно с кем-то встречаться, лучше честно все открыть. Так должен вести себя честный человек. Перестань плакать и подумай, что жизнь не такая уж веселая штука. Нельзя рассчитывать на то, что будет так, как тебе хочется.
Второй причиной ухода стал питомец Анэмонэ - крокодил, который жил у нее уже шесть лет. Шесть лет назад его купили в городском универмаге. Продавец сказал, что он вырастет не больше метра. "Кормите сырым мясом и рыбой, раз в неделю меняйте воду в аквариуме, а если положить чуда каучуковое дерево, то ему будет уютно, как дома, на Амазонке". Анэмонэ долго не могла сделать выбор между крокодилом и пираньями, но, приняв во внимание продолжительность жизни, остановилась на крокодиле. В аквариум площадью в квадратный метр насыпали песок и налили воды, чтобы крокодилу казалось, будто он по-прежнему на Амазонке. Прошло полгода, и как-то ночью

Анэмонэ проснулась от звука разбитого стекла. Крокодил рос постепенно, поэтому они не заметили, что его длина стала превышать диагональ аквариума. Родители Анэмонэ обратились в зоологический отдел универмага. В магазине ответили, что вид крокодилов, который они продают, получен на Шри-Ланке путем селекции конголезских карликовых крокодилов из северо-восточной части Западной Африки. Их длина не превышает пятидесяти сантиметров. Однако импортируют их через Сингапур, а там в партию карликовых крокодилов вполне могла попасть особь другого вида. "Как вы знаете, в Сингапуре находится всемирно известный зоопарк, в котором есть бассейн с гигантскими крокодилами", - добавили в зоомагазине.
Крокодил Анэмонэ рос на глазах, и уже через год достиг двух метров. Об этом писали в газетах, приходили ученые-зоологи и пришли к выводу, что это индийский гавиал. Как они объяснили, отряд крокодилов состоит из трех классов: аллигаторы, гавиалы и крокодилы. Гавиалов характеризует длинная, узкая, очень зубастая пасть и плоский хвост. Длинная и узкая пасть и круглые глаза навыкат придают гавиалам забавное выражение, поэтому несколько лет назад в Америке существовала мода держать дома детенышей гавиалов. Особенно их любили дети. Родители, которым не нравилось, что у них дома живет крокодил, спускали их в туалет. Детеныши гавиала, размером не больше пальца, оставались жить в канализации и вырастали. Как-то один гавиал напал на работника канализационных служб, проверявшего состояние труб, и растерзал его. Городские власти, столкнувшись с необходимостью уничтожить несколько десятков гавиалов, обитавших в канализации, обратились за помощью к военным, и те, перекрыв канализацию, напустили туда бензина и сожгли их. Анэмонэ назвала своего питомца Гарибой. Но сначала звала просто крокодильчиком. Когда Анэмонэ думала о том, что, прежде чем попасть к ней, Гариба родился в тропической реке и преодолел огромный путь, она испытывала чувство гордости. Какова была вероятность того, что Гариба поселится в эмалированной ванне в Токио, в районе Мэгуро? Один шанс из сотен миллионов. Ежедневно Гариба потреблял десять килограмм свежего мяса и действовал на нервы родителям, ванну которых занял. Объявив Анэмонэ, что дальше жить под одной крышей с крокодилом невозможно, родители договорились отдать его в зоопарк. Анэмонэ плакала и ничего не хотела слышать.
Гариба позволял дотрагиваться до себя одной только Анэмонэ. Анэмонэ вползала к Гарибе по-пластунски. Крокодил ползает по земле, и все прочие животные и люди смотрят на него свысока, поэтому, если ползать, как крокодил, он наверняка примет тебя за своего, - считала Анэмонэ. Гариба любил музыку. Анэмонэ включала ему музыку, когда отверткой вынимала застрявшее между зубов Гарибы мясо. Больше всего Гарибе нравилась баллада Дэвида Боуи "Уран".
Однажды за крокодилом пришли из зоопарка. Анэмонэ завопила, что покончит с собой, а Гариба буквально взбесился. Ударом хвоста он сломал руку служащего, пытавшегося вколоть ему снотворное. А поскольку они находились не в джунглях, а в маленькой ванной, схватить его оказалось делом нелегким. Крокодил откусил два пальца работнику зоопарка, который хотел связать ему пасть проволокой. Из ванной, стену в которой сломали, чтобы вытащить оттуда крокодила, Гариба выполз в гостиную. Родители с криками бросились было бежать, но Анэмонэ велела им лечь на пол и ползти. Крокодил, разорвав ковер и повалив мебель, подполз к матери Анэмонэ. Мать закричала так, что на лице у нее проступили следы от шрамов после пластической операции.
"Мама, пой! Гариба любит песни. Если ты громко запоешь, он тебя не укусит".
Когда лапа крокодила опустилась на спину матери, придавив ее так, что та едва могла дышать, она, как и советовала дочь, тоненьким детским голоском, изо всех сил напрягая свои оперированные связки, запела песню "Кукла с синими глазами".
В семнадцать лет Анэмонэ покинула родительский дом. Гариба к этому времени вырос уже до трех метров. Сломав стены в роскошной пятикомнатной квартире, Анэмонэ обустроила жилье для Гарибы. Используя приборы для отопления и увлажнения воздуха, Анэмонэ поддерживала в комнате такой же режим, как в родной реке Гарибы - Иравади в Бирме. Анэмонэ подумывала в будущем установить на потолке две дюжины инфракрасных ламп. Комнату Гарибы Анэмонэ назвала Ураном. На этой планете, которая за восемьдесят четыре года облетает Солнце, очень высокое давление, поэтому если там есть растения, они напоминают тропические папоротники, стелющиеся по земле, а животные должны быть похожими на крокодилов. Ветер там издает очень низкие звуки, наподобие музыкальной баллады. Анэмонэ мечтала о том, чтобы превратить комнату крокодила в тропический сад. Гариба стал бы правителем этого царства, окруженного со всех сторон бетоном, стеклом и пластиком, а сама Анэмонэ - богиней, богиней тропического леса. Тяжелый запах цветов и фруктов, коралловые рифы, водоросли, морские черепахи, пальмовые листья и пиво с низким содержанием алкоголя.
Пошел дождь.
Таксист оказался болтливым. Он беседовал с Анэмонэ, поглядывая на нее через зеркало заднего вида. Анэмонэ смотрела на дорогу. Они попали в пробку.
- Дождь, дождь... Вчера в прогнозе погоды сказали, что сезон дождей закончился. Ан нет, влажность такая, что стекло запотевает, прямо беда. Мне в детстве бабка говорила, что доверять можно только прогнозу погоды по NHK[Национальный телевизионный канал] и англо-японскому словарю издательства "Санседо". Ну, еще, пожалуй, надписям на клетках с описаниями животных в зоопарке Уэно и главному судье в летней бейсбольной школе. Бабка моя закончила университет в последние годы Тайсе[Период 1912 -1926 гг.]. В те времена в деревне за десять лет, может, один человек и поступал в университет, а может, и того меньше. Вот сволочь, куда лезет! Бабка была не права. Вон как стекло запотело. Извините за любопытство, барышня, вы из какого университета? Похожи на музыкантшу.
Анэмонэ не отвечала. Таксист смеялся, прищелкивал языком и поносил водителей, которые перестраивались из ряда в ряд. Анэмонэ купила в оптовом магазине корм для крокодила. Таксист помог ей положить тяжелый сверток с мороженым мясом в багажник. Услужливый попался.
- Знаете, почему я решил, что вы музыкой занимаетесь? Если фигурка хрупкая - значит, отделение фортепиано, если шея толстая - хоровое пение, под подбородком потертость - скрипка, ноги кривые - виолончель. Слышали про такое? У меня с рождения глаз острый, никогда не ошибаюсь. Мне говорили, что я, став таксистом, зарыл свой талант. Нужно было стать писателем или капитаном на корабле. Капитану-то какой нужен глаз, чтобы ухватить, что за ребята в его команде? Тут чутье необходимо, без него никак. Никак без чутья не обойтись. Устали, девушка?
Анэмонэ подумала о том, как много развелось болтливых людей. Они повсюду: на улице, в метро, на остановках такси, в кинотеатрах, кафе, поликлиниках, магазинах неожиданно заговаривают с тобой, и стоит только ответить, как сразу же завязывают утомительно длинную беседу. Они дружелюбно улыбаются, поднесут твои сумки, заплатят за кофе, а в довершение всего предложат продолжить знакомство. Анэмонэ слышала, что одного человека ударили ножом, когда он, ввязавшись в такую случайную беседу, попытался затем уйти.
- Ну что, устали? Думаете про меня, что я навязчивый? Эта морось - настоящий враг для лобовых стекол и для людей! Вон как светят встречные машины. Ярко, правда? Девушка, вам что, трудно сказать: "Да, ярко"? Какая молчаливая! Куда едем-то? Такая молчаливая, что я и адрес забыл. Шучу, шучу.
Таксист наблюдал за Анэмонэ в зеркало заднего вида. Рукой стер со лба пот. Ладонь вытер о брюки - наверное, рука проскальзывает на руле. Анэмонэ приоткрыла окно и вдохнула уличный воздух. Пахло остывающим под дождем раскаленным асфальтом. Вечерний запах.
- Куда едем? Я и правда забыл. Не знаю, куда дальше.
Таксист остановил машину посреди улицы. Зажег огонек "свободно". За ним выстроились машины, раздались резкие звуки клаксонов.
- Дайканъяма, пожалуйста, - тихо сказала Анэмонэ.
Лицо таксиста тут же посветлело.
- Точно, точно! Дайканъяма. Улица Яматэ. Совсем рассеянным стал. А вы не похожи на обычную девушку. Я это сразу понял. Ведь так? Чудная вы. В хорошем смысле слова говорю. Обычные девушки приучены поддержив