Пролог

10 января 1989 года, в пятницу, в одиннадцать часов сорок восемь минут утра распахнулись тяжелые железные ворота Белого дома, и несколько мгновений спустя президентский кортеж остановился у Северного входа. В соответствии с традицией, вновь избранный президент с супругой, мистер и миссис Такер, были доставлены в зал, откуда им предстояло сопровождать президента Рейгана и первую леди к автоколонне, готовой совершить путешествие на Капитолийский холм к зданию Конгресса.
В Вашингтоне стоял ясный, холодный зимний день, прекрасный день для проведения церемонии инаугурации. Даже в воздухе чувствовалось напряжение, всегда соприсутствующее подобным историческим событиям. Для команды Такера этот день знаменовал собой не столько конец двадцатидвухмесячной гонки, сколько начало воплощения мечты.
В ожидании мы с Майком Фили, пресс-секретарем вновь избранного президента, сидели в нашем лимузине, отделенном от президентского несколькими машинами службы безопасности. Внутри было не продохнуть от сигарет Фили, и я даже забеспокоился, как бы у меня не случился приступ астмы.
Прошло десять минут. Фили занервничал. Потом и я призадумался. Действия президента расписаны по минутам, и задержка, подобная теперешней, в то время как вся нация ждет обоих президентов, не предвещала ничего хорошего.
Сидевший впереди охранник прижал к уху наушник, потом сказал в микрофон, укрепленный на рукаве рубашки: "Говорит Танго Один. Не повторите еще раз, сэр?" Внимательно выслушав сообщение еще раз, он повернулся ко мне.
- Мистер Вадлоу, Феникс требует вас немедленно в кабинет Рузвельта.
"Феникс" было кодовое имя, присвоенное президенту Такеру секретными службами.
- Господи! - Фили посмотрел на часы. - Это ужасно.
- Расслабься, - весело отозвался я, потому что в то утро проснулся в прекрасном настроении. - Может быть, они фотографируются.
Меня провели по западному коридору прямиком в кабинет Рузвельта. Вновь избранный президент, миссис Такер, несколько сотрудников Рейгана и членов кабинета, которые должны были сопровождать бывшего и вновь избранного президентов на Капитолийский холм, сбились в кучу в дальнем углу. У всех были мрачные лица. Президент помахал мне рукой. Приблизившись, я понял, что сейчас стану участником драматических событий, хотя, возможно, свою роль тут сыграла подсветка.
- Герб, - проговорил Такер почти шепотом, - у нас тут неприятности. - Он тяжело вздохнул. - Президент не может покинуть Белый дом.
Я не понял.
- Прошу прощения, сэр?
- С ним врач сейчас. Обсуждается, не вколоть ли ему адреналин.
Во время переходного периода близкие к президенту Рейгану люди в частных беседах деликатно намекали мне на то, что их шеф выказывает все более тяжелые признаки старения. (Через несколько недель ему должно было исполниться семьдесят восемь лет.) Министерство обороны не так давно разработало план на случай непредвиденных обстоятельств, по собственной двусмысленной формулировке сотрудников, план "непрерывной командной цепи". Мои мысли сразу же завертелись, но не вокруг наших эмоций по отношению к происходящему, а вокруг 120 000 зрителей, приглашенных VIP, прессы, агентов безопасности, воздушных диспетчеров (мне удалось договориться насчет отмены взлетов и посадок в Национальном аэропорту во время инаугурационной речи президента) и всех остальных, кто ждал начала церемонии, грозившей превратиться в кошмар.
- Вы говорили с ним?
- Говорил, - ответил вновь избранный президент. - Он сказал, что у него болит спина, что он устал, что на улице холодно и что сегодня ему не хочется никуда двигаться.
- А-а-а... - выдохнул я, не зная, какие подобрать слова.
- Он был очень мил. И даже сказал, мол, он надеется, что не причиняет мне неудобств.
- Понятно. А он не сказал, когда ему захочется выйти отсюда?
- Сказал. Весной.
- Весной...
Несколько недель у меня ушло на составление плана инаугурационных торжеств. Я продумал все, включая вывоз 2800 фунтов лошадиного навоза,- неизбежной неприятности во время парада. Но такое мне не приходило в голову.
Миссис Рейган и Джим Нотт, полномочный начальник штаба президента Рейгана, находились в Овальном кабинете и пытались уговорить президента одеться. В это утро он не желал вылезать из пижамы.
Вновь избранный президент Такер повернулся к собравшимся и тихо произнес:
- Господа, наверное, нам придется обсудить сложившиеся обстоятельства без свидетелей. Почему бы нам не перейти в зал совещаний?
Пока мы все спускались на первый этаж в Западном крыле здания, министр обороны Р. Ганнибал Баудитч пробормотал себе под нос, но довольно громко:
- Раскомандовался, будто он уже президент.
"Отлично",- подумал я. Переходный период оказался нелегким.
Восемь человек, представители Рейгана и Такера, заняли места вокруг гладкого белого стола из ясеня. Здесь всегда возникало ощущение, будто находишься в банковском подвале. Шипящий звук, исходивший от пола, защищал зал от прослушиваний. Каждый раз, когда открывалась дверь, загоралось красное табло: СОСТОЯНИЕ ПОМЕЩЕНИЯ: ОТСУТСТВИЕ ОХРАНЫ ТАЙНЫ ПЕРЕГОВОРОВ. Перед нами стояли семь телефонных аппаратов, шесть белых и один красный.
"Спокойно, Вадлоу",- сказал я себе. Должен признаться, меня нервируют красные телефоны.
Не считая вновь избранного президента и меня, все остальные принадлежали к ближайшему окружению Рейгана: Баудитч, Нотт, Мортимер Биллингтон - глава Совета национальной безопасности по прозвищу "Попрыгунчик", Вергилий Хупер из бюджетного департамента ("Мясник"), генеральный прокурор Аттикус Симпсон, командующий Уильям Кримминс и врач президента. Вице-президент Буш за день до этого ушибся, играя в теннис, и до сих пор находился в госпитале. Но как раз его мне здесь не хватало. Он бы намного понизил средний возраст собравшихся за столом.
На часах было 12:06 пополудни.
- Господа, - заговорил избранный президент, - я понимаю, насколько это нелепо, и надеюсь, что мы быстро найдем решение проблемы. Нас ждет очень много людей. Вы знаете президента лучше меня. Итак, ваши предложения.
Первым высказался Баудитч.
- Перейти на уровень защиты 3. Уровень защиты 2 разработан на случай ядерного нападения с воздуха. Самый низкий уровень - пятый; самый высокий - первый. Уровень защиты 2 подразумевает, что все войска США во всем мире переводятся на военное положение. Предложение Баудитча было неожиданным.
Избранный президент отозвался, не меняя, как мне показалось, ровного звучания голоса:
- Понятно. Причина?..
- Господин избранный президент, - напористо продолжал Баудитч, - у нас положение высочайшей... - он задумался, - ...критичности. За все четыре года мне ни разу не пришлось выйти за пределы четвертого уровня.
- За это мы вам чрезвычайно благодарны, сэр, - перебил его Такер.
Баудитч нахмурился.
- Это говорит о выдержке президента и моей, несмотря на... - он шумно откашлялся, - ...несмотря на оскорбительные обвинения во время кампании.
"Ну, пошло-поехало",- подумал я.
- Ваши друзья в Москве...
- Мои кто? - переспросил Такер.
Забавный был контраст: сорокавосьмилетний президент и почтенный седовласый Баудитч.
Ответа не последовало. Вместо этого Баудитч принялся ходить вокруг да около того, что - насколько я сумел вникнуть - Советский Союз непременно воспользуется сложившейся у нас ситуацией. Когда же президент спросил, какие у него основания так полагать, Баудитч попросту сослался на "инстинкт", а потом еще несколько минут бормотал что-то насчет своей долгой службы на благо страны. Необходимо было прервать этот поток слов, который, судя по всему, раздражал президента.
Столкнувшись с такой довольно глупой и быстро ухудшающейся ситуацией, избранный президент повернулся к мистеру Биллингтону, семидесятидевятилетнему директору Совета национальной безопасности, и попросил его дать свою оценку положения вещей. К сожалению, Биллингтон не следил за дискуссией, так как был туг на оба уха.
Избранный президент кончиками пальцев потер лоб.
- Прекрасно, сэр, - устало произнес он и повернулся к врачу Рейгана. - Вы что-нибудь можете сделать?
Врач предложил ввести два кубика адреналина, однако оговорился, мол, президент в таком возрасте, что возможны "нежелательные последствия". На вопрос избранного президента, какие могут быть нежелательные последствия, врач сказал: "Смерть".
Перед моими глазами появился заголовок в газете: РЕЙГАН УБИТ ИНЪЕКЦИЕЙ, СДЕЛАННОЙ ПО ПРИКАЗУ ТАКЕРА.
Я редко выступаю на совещаниях, но тут деваться было некуда, и я честно высказал свое мнение насчет желательности такого выбора.
Вергилий Хупер из бюджетного департамента заговорил о страховых выплатах, а также возможности сэкономить на службе безопасности и пенсии президента в случае его кончины. Кажется, я понял, почему Хупер получил кличку мясника, хотя все равно уверен, что на его посту требуется жесткий человек.
Зазвонил один из белых телефонов, перебивая мрачные рассуждения мистера Хупера. Трубку взял Джим Нотт.
- Беда, - сказал он. - По телевизору сообщают об отсутствии новостей из Белого дома. Фондовую биржу уже начинает лихорадить.
- Господин Такер, - откашлявшись, заговорил Баудитч, - думаю, настало время, когда я должен сделать звонок.
- Минутку, - с едва заметным раздражением произнес Такер. - Подождите минутку.
Генеральный прокурор Аттикус Симпсон, которому уже исполнился восемьдесят один год и который был вторым по старшинству в кабинете Рейгана, проскрипел, де Такер должен ввести пункт четвертый в поправку 25, то есть создать конституционное обеспечение на случай, если президент будет объявлен недееспособным, то есть неспособным доработать свой срок до конца.
Избранный президент помолчал несколько минут, а потом сказал:
- Не хочу, чтобы он уходил вот так. Баудитч фыркнул:
- Вот уж не думал, что вас волнует, как он уйдет.
На секунду мне показалось, что избранный президент сейчас рявкнет на окруживших его носорогов, однако у него на редкость замечательная выдержка.
Я взглянул на часы. 12:35. Мы чудовищно опаздывали. Тогда я попросил одного из помощников включить телевизор. Показывали первый ряд зрителей с западной стороны Капитолия, где члены Верховного суда украдкой поглядывали на часы. Промелькнула моя жена Джоан, сидевшая возле колонны. Она выглядела весьма респектабельно в новом пальто с отделкой из бобра. Было довольно шумно, все смотрели на часы и качали головами.
"Думай, Вадлоу",- сказал я себе. Однако ничего путного не приходило мне в голову. И это было самое неприятное.
Зазвонил телефон - красный телефон. Только этого еще не хватало. За трубкой одновременно потянулись Такер и Баудитч, который буквально вырвал ее из рук избранного президента. Непристойное зрелище.
Баудитч, что-то ворча, слушал, потом прижал трубку к щеке.
- Господин избранный президент, - произнес он не без некоторой торжественности, - мы только что получили сообщение: эскадрилья Блэкджекс[Бомбардировщики дальнего действия] покинула воздушное пространство Советского Союза.
От его слов я ощутил, как по спине у меня пробежал frisson - это значит по-французски "мороз по коже". Примерно минуту было слышно одно лишь шипение.
Такер оказался захваченным врасплох.
- Понятно, - произнес он. - Замечены какие-либо враждебные действия?
Баудитч потерял терпение:
- Сорок мегатонн - это враждебно или нет?
Избранный президент подумал.
- Если они упадут на мою голову, то враждебно.
Протянув руку и забрав трубку у Баудитча, он спросил, не является ли полет такого рода обычным делом. Выслушал ответ и улыбнулся:
- Благодарю вас. Благодарю от всей души. Держите нас в курсе. Еще раз благодарю.
Он положил трубку и посмотрел на Баудитча взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. У Баудитча некрасиво отвисла нижняя губа.
- Так на чем мы остановились, джентльмены? - спросил Такер.
Зазвонил еще один белый телефон. Трубку взял Нотт.
- Первая леди, - сказал он, закончив разговор. - Все бесполезно. Он не собирается вылезать из пижамы. И как будто только что заказал ланч.
За столом зашептались. Я наклонился к избранному президенту и тихо произнес:
- Через пять минут нам необходимо ехать к Капитолию. С ним или без него. Больше нельзя ждать.
Мы едва не касались друг друга головами.
- Давайте вести себя разумно, - прошептал он в ответ. - У нас есть врач, который способен убить его. У нас есть генеральный прокурор, готовый объявить его маразматиком. И есть министр обороны, мечтающий, чтобы я развязал третью мировую войну.
Все правильно. Начало было многообещающее. Мы отвергли войну. Но уже сходились на убийстве президента или вызове людей в белых халатах, которые вывезли бы его из Белого дома. Тут опять зазвонил телефон. Помощник подал мне трубку.
- Какого черта у вас там происходит?
Это был Фили. Шепотом я кратко изложил ему обстоятельства дела.
- Черт бы вас побрал. Пресса выходит из себя. Скажи ему, Советы уже подняли шум, и пора разгребать дерьмо.
Я передал вновь избранному президенту некоторые соображения его пресс-секретаря, стараясь, чтобы нас никто не слышал. Такер кивнул. Я отметил про себя, что придется поговорить с Фили насчет некоторых его выражений.
- Господа, - объявил Такер, - думаю, у нас есть решение. Мистер Баудитч, будьте добры, информируйте президента, что мы подверглись нападению со стороны Советского Союза и ему надо принять на себя командование военными действиями.
Мгновенно преобразившись и став похожим на бульдога, которому вдруг дали шестнадцать унций мяса с кровью, Баудитч схватился за телефон. Естественно, за красный.
- Говорит Цезарь. Уровень защиты 2. - Прикрыв трубку ладонью, он повернулся к Такеру. - Разумное решение, сэр. Мои поздравления.
Несколько мгновений потребовалось вновь избранному президенту, чтобы понять его.
- Мистер Баудитч, что вы сделали?
- Сейчас позвоню президенту. Надо его проинформировать.
- Стойте. Насколько я могу понять, вы объявили ядерную тревогу.
- Следуя вашему указанию, сэр.
- Отмените тревогу, Баудитч. Немедленно.
Баудитч помрачнел.
- Если вы считаете...
- Отмените, Баудитч.
На дне океанов командиры субмарин ждали подтверждения. От Гуама до Южной Дакоты эскадрильи бомбардировщиков поднимались в воздух.
- Я думаю, господин избранный президент...
- А я думаю, господин министр, что вы сошли с ума. Отмените тревогу.
С наигранной бесстрастностью Баудитч медленно произнес команду, отменившую боевую тревогу, объявленную им несколько мгновений назад. По всему миру военные силы Соединенных Штатов вышли из состояния войны. Вновь избранный президент расслабил узел галстука.
Он вернулся в Овальный кабинет и сообщил президенту Рейгану, что Объединенное командование ПВО североамериканского континента подтвердило свою готовность поразить цели на восточном побережье в течение двадцати одной минуты. Он также сообщил президенту, что во имя национальной безопасности и во имя обеспечения дальнейшей работы Белого дома тот должен немедленно отправиться на личном вертолете на военно-воздушную базу в Эндрюс. В Эндрюсе ему предстоит занять Чрезвычайный воздушный командный пост национальной безопасности и оттуда вести третью мировую войну. Надо сказать, что президента весьма воодушевила такая перспектива, и он немедленно принялся снимать пижаму.
Дальше все развивалось стремительно. Уже через пять минут вертолет №1 летел на Южную лужайку Белого дома. Как только президент Рейган попадет в Эндрюс, его переправят на главную базу военно-воздушных сил.
Оставалась всего одна проблема. Что если он начнет отдавать приказы ракетным частям? Все же он пока президент. Решили, если он отдаст приказ уничтожать советские города, его военный советник примет соответствующие меры и дезавуирует приказ. На самом деле, президент уже мог наслаждаться заслуженным покоем на своем ранчо.
В 12:41 избранный президент и миссис Такер наконец-то уселись в лимузин, и мне было дано задание поработать вместе с Фили над речью, чтобы как-то объяснить задержку. На все про все у нас было семь минут.
Я предложил историю о некоем подозрительном объекте, замеченном по ходу движения президентского кортежа службой безопасности, которая не позволила президенту выехать из Белого дома до окончания "санитарной обработки", как принято выражаться в этом ведомстве.
Фили возразил, сославшись на то, что "Вашингтон пост" в два счета разоблачит нас да еще обвинит во лжи в первый же день служения американскому народу.
- Послушайте, давайте скажем всем, что Рейган сошел с ума, писал на портьеры, короче говоря, по полной программе, и к тому же попытался развязать третью мировую войну. Не наша вина, что мы опоздали, черт бы его побрал.
- Нет, - возразил я, - не думаю, что это понравится нашему президенту.
Что-то бурча, Фили принялся писать в блокноте. Закончил он в ту секунду, когда мы въехали на Капитолийский холм.
Прессы было много, но ей отвели место на приличном расстоянии. Служба безопасности свое дело знает. Однако до нас все-таки доносились крики: "Где президент? Что случилось?"
Избранный президент ограничился тем, что помахал репортерам, хотя уже было известно, что у него вошло в привычку подходить к заграждению и отвечать на вопросы - нехорошая привычка, с моей точки зрения, которая, кстати, во время избирательной кампании не один раз приводила к неприятностям.
Мы с Фили бросились догонять Такера, когда он шел в толпе по мраморному коридору Конгресса. Фили сунул ему в руку листок бумаги.
Тот прочитал его и нахмурился.
- "Эмоциональное потрясение"? Хуже некуда, Фили. О чем вы думали? - Он смял бумагу и зажал ее в кулаке. - Придется самому расхлебывать.
И опять все стремительно закрутилось. Помню, как вышел на январский холод, помню чистое голубое небо, вспышки, оркестр военно-морского флота, игравший мелодию из "Великолепной семерки", наш гимн.
- Где вас всех носило? - прошептала Джоан. - Публика рвет и мечет.
- Предотвращали катастрофу, - таинственно ответил я.
Судя по виду людей на возвышении, Джоан была права. Радости я не приметил ни на одном лице. Некоторые выглядели словно обкуренные. Да и то сказать, попробуй выдержи четыре градуса мороза. Судья Маршалл посинел - очевидно, у него сдавало сердце. У меня заледенели кишки, завязавшись прежде в гордиев узел. Я полез в карман за таблетками, но от них остались одни крошки.
Такер шел к возвышению. По толпе пробежал шумок в ответ на беспрецедентное нарушение протокола: избранный президент намеревался сначала сказать речь, а уж потом давать клятву.
- Господин главный судья, сенатор Хастингс, уважаемые члены Конгресса, друзья, американцы, - сказал Такер, - полагаю, вы ждете от меня объяснений.
Увы, эти слова станут лейтмотивом президентского правления Такера.
- Президента нет с нами. Он... не смог быть с нами. Ему пришлось покинуть Белый дом и город, где он провел последние восемь лет. Но он сказал мне, что не сомневается, вы поймете и простите его. Президенту оказалось не под силу справиться с чувствами. Поэтому он попросил меня попрощаться с вами вместо него.
Все молчали.
- Итак, он оставляет свой пост, но наши молитвы и наша благодарность навсегда с ним.
Послышался шум лопастей, то стихавший, то вновь усиливавшийся. Избранный президент умолк, и десятки тысяч голов повернулись в сторону надвигавшегося гула. Наверное, нет американца, не знакомого с драматическими телевизионными кадрами, передававшими остроту того момента, когда президентский вертолет пошел на вираж, как бы прощаясь, прежде чем исчезнуть за Капитолием. Когда стих шум мотора, я увидел, как люди полезли за носовыми платками, не в силах сдержать слезы, а потом воцарилась почти благоговейная тишина. Помнится, мне подумалось: до чего же трогательно. Однако не исключено, что носовые платки понадобились, поскольку надвигалась очередная эпидемия гриппа, которым в тот исторический день заразилось множество людей.

Книга первая
Медовый месяц

1
В овальном кабинете

Президент как будто не понимает серьезности положения. Неужели нам суждено в ключевые моменты его правления забиваться в туалеты, чтобы посовещаться? Жаль.
Из дневника. 12 февраля 1989 года

Я не предлагаю вам, как делают многие мемуаристы из Белого дома, рассказ о моей родословной, насчитывающей четыре сотни лет. Но поскольку меня часто спрашивают, почему я говорю так, как говорю, то придется кое-что объяснить.
Я родился в Англии во время второй мировой войны. Мой отец служил в инженерных войсках, и был ранен: попал в аварию из-за неисправного крана. Его поместили в английский госпиталь, где он встретился с моей матерью, служившей медсестрой. Потом они поженились, и родился я. Когда война закончилась, отец вернулся в Бойсе, что в Айдахо, и стал работать помощником управляющего на бумажной фабрике. Маме нравилось в Айдахо, но она все равно скучала по Англии и внушила мне любовь к своей родине. Учился я в Англии и там же влюбился в девушку, работавшую бухгалтером в благотворительной организации. Однако, будучи единственным сыном, вернулся в Бойсе, чтобы родители не страдали от одиночества в осеннюю пору своей жизни.
Поступив на службу в компанию "Дьюи, Скрюэм и Хау, бухгалтерская отчетность", я познакомился с Томасом Нельсоном Такером. В Бойсе он был видной фигурой, сыном антрепренера Томаса Оглторпа Такера, грузного господина, двигавшегося с грацией тюленя Моя жена Джоан и я не принимали участия в блестящей жизни "всего Бойсе" - le tout Boise, как говорят французы, поэтому я знал о нем главным образом из хроники светской жизни, которую читал весьма нерегулярно. У мистера Такера, как я называл его вплоть до дня инаугурации, были кое-какие неприятности с департаментом налогов и сборов из-за небрежностей в оформлении деклараций о доходах. Делами старого Такера занималась наша компания, и ничего удивительного, что меня позвали навести порядок в документации. Что ж, я был рад помочь.
Так началась дружба, которая стала самой важной частью моей жизни, если, конечно, не считать религии и семьи. С первого же момента я понял, что молодому человеку уготовано большое будущее. И не ошибся. Я стал его финансовым помощником на успешных губернаторских гонках. Был чем-то вроде министра без портфеля, улаживал его личные дела, скажем, поездки, встречи, даже домашние проблемы. Если бы у меня был щит, то на нем следовало бы написать: SEMPER IBI. Всегда рядом.
Я действительно с самого начала был рядом - в отличие от многих других, например руководителя администрации Бэмфорда Ллеланда IV и председателя Совета национальной безопасности Марвина Эдельштейна. Когда, став губернатором, Такер крутил любовь с Джессикой Хит, это я привозил ее в губернаторский особняк на заднем сиденье своего "форда". И когда они обручились, я уговаривал ее взять его имя. Ну а когда у них родился Томас, я стал крестным отцом мальчика.
Но у меня тоже было политическое чутье. Отлично помню, как однажды вечером губернатор сказал мне, что собирается огласить требование к федеральному правительству убрать все ядерное оружие из Айдахо и объявить штат безъядерной зоной. Конечно, я мог бы посоветовать ему не идти напролом, но я сказал себе: "Смелее, Вадлоу. Как раз такие инициативы могут в один прекрасный день привести Томаса Такера в Белый дом". Что ж, я не ошибся.
Когда наступил великий момент и штат Огайо вознес нас на вершину власти, меня почти сразу охватили сомнения насчет переезда в Вашингтон. Как это повлияет на Джоан, ведь она ни разу не ездила в восточном направлении дальше Денвера, да и на наших детей, Герба младшего и Джоан младшую? И я решил, что переход из одной жизни в другую должен быть как можно менее болезненным. Поэтому я не стал снимать особняк в модном Джорджтауне или Маклине, а нашел в Арлингтоне милый скромный домик с садиком, от которого можно было пешком дойти до церкви.
Во время переходного периода я много раз бывал Белом доме, однако, как оказалось, это не помешало мне испытать самый настоящий страх, когда в 6 часов 48 минут утра я, приветствуемый охранниками в форме, въезжал в Юго-западные ворота. Надеюсь, потрясение было ни чем иным, как осознанием исторической значимости момента. По пути в свой просторный кабинет на первом этаже западного крыла Белого дома я ответил целому хору голосов, на разные лады повторявшему: "Доброе утро, мистер Вадлоу". "Что ж, - подумал я, - мне это нравится".
Едва я вошел, моя преданная, аккуратная, деловая секретарша Барбара подала мне листок бумаги. Это был список событий и обязательств из разряда "в ваше отсутствие". Она поставила галочку рядом с "Пожалуйста, зайдите". Под этим написала всего лишь одно слово: "Президент".
Президент. Было бы нечестно, если бы я стал утверждать, что от этого слова дрожь не пробежала у меня по спине. Я положил листок в карман. Возможно, когда-нибудь моего внука попросят принести его в школу и показать товарищам в классе.
Прошедшие двадцать два месяца на огромной скорости, как кадры кинопленки, промелькнули перед моим мысленным взором, и вдруг на меня навалилась усталость. Служение демократии оказалось серьезным испытанием. За эти месяцы я поднабрал вес, и лоб у меня стал выше еще, наверное, на целый дюйм. Когда же я поднимался по лестнице, у меня запотевали очки, да и коленки ныли в сырую погоду. Конечно, мне уже почти пятьдесят, и нет ничего странного, что возраст дает о себе знать. Однако если мое здоровье оставляет желать лучшего, то смогу ли я стать, спрашивал я себя, достойным советником президента Соединенных Штатов Америки?
Ничего себе размышления, да еще в тот момент, когда я только-только приближался к порогу власти.
- Мистер Вадлоу!
Голос Барбары вернул меня к реальности.
- Как вы себя чувствуете?
- Отлично, Барбара. Как хорошо настроенная скрипка.
Однако мою секретаршу невозможно было обмануть.
- Принести вам горячей воды?
Я не пью ни чай, ни кофе; по утрам добрая чашка горячей воды успокаивает меня и одновременно стимулирует - это такая своего рода подготовка к работе.
В первый раз я пришел на службу в свой новый кабинет. По моей просьбе Август Хардести, управляющий Белого дома, переделал его в стиле, который предпочитала администрация Резерфорда Хэйеса, одного из моих любимых президентов[Некоторые нашли мое преклонение перед республиканцем не соответствующим службе в демократической администрации. Но Хэйес был честным человеком, который упрочил монетарную систему].
Мы с Хардести уже обменялись парой резких слов. По мне, так он старый привередливый крючкотвор и, наверное, республиканец. На наше появление в Белом доме он смотрел с нескрываемым раздражением слуги, проданного вместе с поместьем и вынужденного способствовать осквернению святыни. Чуть ли не сквозь зубы он проинформировал меня, что не имеет чести быть "декоратором".
Но мой кабинет он все же переделал в стиле 1870-х годов. Огромная медная плевательница помещалась рядом с письменным столом, который, должно быть, в последний раз покрывали лаком еще при жизни Хэйеса. Я насчитал восемь трещин. Дубовая крышка стола до того покоробилась, что напоминала не очень сильно, но все же волнующееся море. Но вершиной всего, а точнее вершиной наглости и неуместности, был телефон - древнее сооружение со слуховой трубкой. Чтобы достойно завершить карикатуру, старый козел поставил еще один такой же аппарат кричаще-красного цвета с надписью "охрана". Когда я попытался крутануться в кресле, то чуть не повредил себе позвоночник. При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что я сижу на комоде красного дерева.
- Барбара! - едва сдерживаясь, крикнул я. - Позовите Хардести!
Тут зазвонил проклятый допотопный телефон: дррррин - дррин.
Я услышал голос президента, но так, словно он говорил в другой конец длинной трубы, приставленной к моему уху:
- Герб! Вас почти не слышно! Где вы, черт побери?
Чувствуя себя оскорбленным, я сослался на техническую неисправность. Хардести сполна заплатит мне за это.
Задрав ноги на стол, без пиджака, с распущенным галстуком и в облаке дыма, президент сидел за столом, который когда-то принадлежал ФДР[Франклину Делано Рузвельту (1882-1945) - тридцать второму президенту США]. Я не удивился, увидев его в такой позе, но дым меня поразил. То, что он курит, было одной из величайших тайн предвыборной кампании.
Со времен Никсона ни один кандидат в президенты не курил и уж точно не курил на людях. Мы тщательно следили, чтобы он не засветился с сигаретой, но пара фотографий все-таки проникла в прессу.
Когда же одиннадцатилетняя дурочка в штате Айова прямо перед камерами спросила его, не может ли он бросить курить "ради нее", нам стало совсем не по себе.
Всю ночь тогда он просидел перед телевизором, курил сигарету за сигаретой и мрачнел с каждым произнесенным в его адрес приветствием по поводу предстоящего великого события.
- Что будем делать, Герб? - спросил он со страдальческим видом.
Я ответил, что "нам" ничего не остается, как выполнять "наше" обещание.
- Только не это. И уж во всяком случае не посреди кампании.
Пришлось напомнить ему, что лично я ни о чем его не просил. Обещание он дал крошке Мэри Макиннис.
Я нашел специалистов, привез ему гипнотизера, но у него лишь портилось настроение. Правда, один раз он продержался без единой сигареты целых восемнадцать часов.
И все же невозможно было даже представить последствия, если бы обнаружилось, что Такер не сдержал слово, данное одиннадцатилетней девчонке, и ему пришлось курить в туалете. Мы покрывали его, а он клятвенно обещал бросить курить в тот день, когда станет президентом.
Кампания продолжалась, и до самого конца никто ничего не разнюхал, хотя нам приходилось нелегко. У меня постоянно была при себе бутылка с листерином, и перед интервью он украдкой делал из нее глоток.
В день, когда его избрали президентом, он сказал мне, что назавтра после инаугурации, даже если "разверзнется ад или наступит вселенский потоп", он бросит курить. Ну вот, первый день после инаугурации, а в кабинете дым коромыслом.
- Господин президент, могу я быть с вами откровенным? - спросил я, в первый раз ступая на ковер в Овальном кабинете.
- Нет.
- Так не пойдет. - Нелегко говорить таким образом с президентом Соединенных Штатов Америки. Но долг есть долг. - Могу я позвать Фили, чтобы он набросал тезисы ваших заявлений? "ТАКЕР НАРУШАЕТ СЛОВО, ДАННОЕ МАЛЕНЬКОЙ ДЕВОЧКЕ, В ПЕРИОД ПРЕДВЫБОРНОЙ КАМПАНИИ, НАЦИЯ..."
- Фили выкуривает по две пачки в день.
- Фили не президент. Кстати, он каждое утро выхаркивает по кусочку легких. Отвратительное зрелище.
- ФДР курил. Он был великим президентом. А если с мундштуком?
Я ответил, что мундштук не решит проблему. Но все было бесполезно. Единственное, чего удалось добиться, так это подтверждения условий, на которых мы сошлись во время кампании. В тот же день я договорился, чтобы в Овальном кабинете поставили особые, разработанные НАСА очистители воздуха, якобы из-за сенной лихорадки, время от времени мучающей президента.
Майор военно-воздушных сил Арнольд, личный врач президента, очень расстраивался из-за его курения. Вскоре мне довелось стать свидетелем одного из визитов доктора, чьи проповеди уже начали раздражать пациента. Пока Арнольд говорил, президент закурил очередную сигарету и спросил, не бывал ли Арнольд в Гренландии. Когда майор выразил удивление, к чему, мол, такой вопрос, президент напомнил ему о расквартированных там наших военно-воздушных базах. И не надо заставлять его предвкушать то несказанное удовольствие, с каким он распорядится насчет перевода на одну из них майора Арнольда.
- Северная Гренландия, а, Арнольд?
Больше майор не заговаривал о курении. Он заказал специальный краситель, которым президент маскировал никотиновые пятна на указательном и среднем пальцах.

В первый же день, но позднее, когда мы с Фили были в Овальном кабинете, я обратил внимание на стопку книг на столе. Именно тогда мне пришло в голову, что ни на одной фотографии Овального кабинета я не видел на столе книг. Фили тоже обратил на это внимание и не долго думая посоветовал президенту позвать кого-нибудь из фотографов Белого дома, чтобы тот снял его читающим за письменным столом.
- Дуракам это понравится.
Фили пришел в политику из низов и терпеть не мог интеллектуалов; поэтому, наверное, он недолюбливал Марвина Эдельштейна, председателя Совета национальной безопасности. Выросший в пенсильванском рабочем городке, Фили не мог скрыть подозрительного отношения к главе администрации.
- Ну как? Будем раскручивать ваш образ как "президента читающего"?
- Нет, - ответил президент. - Как раз наоборот, я пытаюсь сообразить, как бы сделать так, чтобы меня не поймали за чтением.
Все книги были мемуарами о Белом доме: "Кризис" Гамильтона Джордана, "Свидетель власти" Джона Эрлихмана, "Испытание властью" Эммета Ньюза, "Тысяча дней", "Рядом с Кеннеди", "Безрассудное честолюбие", "Снимая завесу". На глаз, книг пятнадцать.
- Помните, что сказал Оскар Уайльд? - спросил президент.
- Кто? - не понял Фили.
- Господи, Фили. Оскар Уайльд.
- Да будь я проклят, откуда мне знать? Овальный кабинет вряд ли подходящее место для подобных выражений, но у Фили уже давно установились прекрасные отношения с ним. Фили был откровенен с президентом, и тому это нравилось, ведь в коридорах власти нет недостатка в льстецах и интриганах. После меня Фили был самым близким к Такеру человеком.
- Фили, доставь мне как-нибудь удовольствие, прочитай книжку. Оскар Уайльд сказал, что у великих людей всегда есть ученики, но биографии пишут Иуды.
- О-хо-хо. Вы слышали о парне, который...
- Фили, ты не понял.
- Чего я не понял?
- Того, что я сказал о мемуарах, Фили. Меня от них тошнит. Мне становится плохо, стоит только подумать, что и ты, и Герб, и Эдельштейн, и Бэм Ллеланд, и все остальные когда-нибудь будут писать книги.
- Так не думайте об этом.
У Фили всегда и на все был ответ.
- ...даже слуги. Ты читал книжку слуги Форда?
- Ну, читал, - отозвался Фили. - Он там еще о холодном молоке пишет. Господи, надо же...
Мы поболтали о тайных страстишках Дональда Никсона и о Линдоне Джонсоне, любившем заниматься делами, сидя на толчке, но я видел, что президент глубоко обеспокоен перспективой растиражирования своих грешков и пристрастий в карманных изданиях, непременных спутниках наших сограждан в аэропортах. Однако его заботило и что-то еще.
- Сегодня я пошутил, - сказал он. - В присутствии восьми человек. Все смеялись.
- Ну и ?.. - спросил Фили.
- Шутка была несмешной. Поэтому я и рассказал ее. Хотел посмотреть, будут ли они смеяться. И они все смеялись.
Последние лучи солнца скользили по голым дубовым веткам. Президент явно был настроен пофилософствовать.
- Кто знает? - Он обвел взглядом Овальный кабинет. Я почувствовал, что наступил исторический момент, когда президент примеривался к почти неограниченной власти и тяжелой ноше, которую ему предстояло нести четыре года. - Это место может превратить нас в дерьмо.
Зазвонил телефон. Президент взял трубку и тяжело вздохнул. Потом он повернулся к нам:
- Джимми Картер.
- Ему-то что надо? - спросил Фили.
- Похоже, собирается дать мне совет.
- О боже, - вздохнул Фили. - Скажите ему, что вас нет.
- В первый день президентства?

2
Сотрудники

Написал злое письмо в сатирический отдел "Нью-Йорк таймс". Они назвали меня президентским "чистильщиком сапог". Джоан очень расстроена.
Из дневника. 4 июня 1989 года

Признаю, мы с Бэмфордом Ллеландом IV не нашли общего языка. Его привел к нам Сиг Беллер после Нью-Гемпшира, когда мы поняли, что у губернатора есть шанс победить на выборах в президенты. И с его появлением у нас многое изменилось. В течение первых двух дней он уволил пятнадцать человек. Мне показалось, он хочет избавиться и от меня тоже. Тогда я встал на дыбы и показал ему, что кое-чего стою. Он извинился, но, не сомневаюсь, лишь потому, что довольно быстро узнал о моей "неприкосновенности", которой я был обязан долгой личной дружбе с Первой Семьей Америки.
Бэм Ллеланд был гнусавым бостонцем, довольно богатым (наследник) и воспитанным; пожалуй, даже чересчур воспитанным. Просто ходячая энциклопедия этикета с восточного побережья. Кроме того, он являлся обладателем гладко зачесанных назад напомаженных волос, подтяжек, портфеля из змеиной кожи, галстука-бабочки, запонок элитного клуба, очков в тонкой оправе и отменно знал французское меню. Свое состояние он приумножил, женившись на еще большем состоянии, и в результате получил возможность содержать такую игрушку, как 130-футовая яхта "Сострадание". Несчастное доказательство неумеренных трат находилось в Норфолке, штат Вирджиния, в недостаточно глубокой для такого судна бухте. К тому же яхта компрометировала нас, если учитывать, что президент Такер был поборником равноправия. Упоминая о яхте, Ллеланд всегда называл ее "лодкой моей жены". И не один раз Фили и я пытались уговорить президента, чтобы тот заставил Ллеланда избавиться от дискредитирующего нас имущества.
Марвин Эдельштейн - второй член Лиги Плюща[Ассоциация, объединяющая выпускников наиболее престижных университетов США] - профессор Йейльского университета, политолог, был автором книги "В направлении крупинки СОЛИ", которая произвела сильное впечатление на губернатора. В свои тридцать девять лет Марвин считался слишком молодым для такого высокого поста, как председатель Совета национальной безопасности. У него был блестящий ум, однако он грешил высокомерием и, наверное, поэтому отлично ладил с Ллеландом. Они говорили на одном языке. Несмотря на это, я очень хорошо относился к Марвину. И немного жалел его. Ведь ему очень хотелось, чтобы его уважали, даже более того, чтобы его любили.
Марвин обожал тайны и шифры, без которых, кстати, на его должности не обойтись. Но у него секретность стала почти самоцелью. Стоило нам взять трубку незащищенного телефона, и он вводил код, понятный разве что ему самому и какому-нибудь очень опытному шифровальщику. Прежде чем отправиться куда-нибудь с секретной миссией, он вручал нам ключ к шифру, разработанному единственно для этой поездки. Естественно, никто не обращал на это внимание.
В первый раз, когда он попытался опробовать свою систему на мне, она не сработала. Как-то днем секретарша оповестила меня о звонке от имени "Максимального результата", и я решил, что очередной шизофреник проник в коммутатор Белого дома, поэтому попросил ее отключиться. Она так и сделала, но через несколько минут этот Максимальный результат вновь был на проводе.
- Он говорит, что вы срочно нужны ему, - сказала Барбара.
Я же ответил, что меня нельзя беспокоить по пустякам и посоветовал проинформировать чудака о суровых наказаниях, грозящих тому, кто занимает важные правительственные линии. Не прошло и минуты, как Барбара опять включила переговорное устройство.
- В чем дело, Барбара? - с раздражением отозвался я.
- Мистер Эдельштейн из Цинциннати. Тут только я вспомнил о шифре, а
Марвин был почти в истерике.
- Что у вас там такое? - едва не кричал он. - Почему ваша секретарша не выполняет своих обязанностей? Это же я!
- Да-да! Как у вас дела, Марвин?
- Не называйте меня! - Он боялся. - Шифр! Вы забыли о шифре.
- Прошу прощения. У меня куча дел. Марвин направлялся в Гавану на встречу с Фиделем Кастро, но из соображений секретности настоял на полете через Цинциннати, и это было выше моего понимания.
- Ну, и как там у вас?
- Я встретился с Огурцом. Приправа была изумительная.
В это время я обшаривал ящик стола в поисках листка бумаги с кодом. Безрезультатно.
- Отлично, - отозвался я, не зная, что сказать. - Как прошел ланч?
Марвин довольно долго молчал.
- Вы не поняли, о чем я говорю? Не поняли?
- Марвин, я куда-то задевал листок. Но он должен быть тут. Подождите, сейчас я его найду.
- Неважно. Не ищите. В следующий раз я выйду на связь через Корону. Все. Я отключаюсь.
- Роджер, - сказал я, рассчитывая на снисхождение.
У меня не было намерения вытаскивать на свет подковерную дипломатию Марвина или смеяться над его постоянным требованием соблюдать секретность. Кстати, без второго никак не может быть первого. Тем не менее система Марвина давала сбои.
Если не считать меня, то дольше всех с президентом работал Майкл Фили, который участвовал в кампании с самого начала. Филз, как мы его называли, недолго - четыре дня - прослужил пресс-секретарем Джеральдины Ферраро. (У него остались самые неприятные воспоминания об этом времени.) Филз был драчливым парнем ирландских кровей с багровым лицом и буйной шевелюрой (я частенько просил его причесаться перед пресс-конференцией). И его никак нельзя было обвинить в излишней чувствительности. Впрочем, ни один пресс-секретарь не может себе ее позволить. Его коронным номером был уход в отставку. Крики "к чертям собачьим этот бардак!" были делом столь же обычным, как упоминание о Духе Величия или, скажем, нашем Боинге 707. Был такой день, когда он подал в отставку дважды. Президента забавляли недостатки Фили, к тому же у него был удивительный дар подбирать злых шакалов и беспринципных свиней для пресс-службы Белого дома; естественно, о дамах только хорошее.
При любом президенте штат сотрудников Белого дома делится на два класса: тех, кто допущен к президенту, и тех, кто не допущен. Допуск - денежная единица двора, и к нему относятся со всем почтением. Хал Джаспер, помощник президента по средствам связи, был до того испуган перспективой "выпасть из обоймы", как здесь говорят, что, даже подхватив тяжелую ветрянку, являлся на работу. Ему приходилось пользоваться косметикой, чтобы замазать следы болезни на лице. Бедняжка Хал был убежден, что если президент сможет обойтись без него неделю, то наверняка решит вообще без него обойтись. К несчастью, он заразил ветрянкой президента, который, несмотря на всем известное свое великодушие, остался недоволен и отлучил Хала от себя.
Различные кабинеты, или "конторы", внутри Белого дома не очень отличаются от средневековых герцогств или графств. Там тратят столько же времени на интриги и заговоры друг против друга, сколько на руководство страной. Это печальный, но факт из жизни Белого дома. Мне приходилось из кожи лезть, чтобы свести до минимума напряжение между управлениями внутренней политики, пресс-службы, внешней политики и прочими. Иногда мои усилия ни к чему не приводили, и я только удивлялся, до чего глубоки противоречия между отделами.
Например, однажды в четыре тридцать утра раздался телефонный звонок. Голос в трубке назвался чиновником, обслуживающим зал совещаний, и сообщил, что президент приказал особо приближенным сотрудникам немедленно прибыть в Белый дом. Испугавшись, не случилось ли чего с президентом, я рванул туда, ведя машину на недопустимой скорости. Однако вбежав в зал заседаний, обнаружил там только дежурного, который, зевая, сказал, что президент спит и все как будто спокойно.
У меня порядок с чувством юмора, но подобные "детские шалости" в Белом доме недопустимы, и я попросил генерального прокурора поручить ФБР расследование инцидента, а также составил довольно суровую бумагу, предупреждающую младших чиновников, что подобные шутки будут рассматриваться как достаточная причина для увольнения.
Со временем я стал ощущать себя амортизатором. Когда я возвращался домой, Джоан обычно говорила: "Милый, похоже, тебя использовали как амортизатор".
"Правильно, Джоан, я им себя и чувствую, - отзывался я.- Конечно же, в переносном смысле слова".
Однажды подчиненные Ллеланда сняли с меня допуск, и я обнаружил, что не могу получить документы, которые мне срочно понадобились. Когда я выразил свое негодование Ллеланду, он вежливо отверг мои претензии к его сотрудникам и сослался на какие-то бюрократические издержки. Меня это нисколько не позабавило.
Говорят, месть - то блюдо, которое лучше всего сервировать холодным, и так получилось, что как раз еда тоже была в моей компетенции, поскольку столовая Белого дома, где командовали военные моряки, была в моем ведении. Каждый раз, когда клевреты Ллеланда выкидывали очередную оскорбительную шутку в мой адрес, качество их обслуживания ухудшалось: еду им подавали с задержкой, к тому же она становилась переваренной или пережаренной, а кока-кола разбавленной.
Привилегии определяют все в Белом доме, и по ним судят о положении того или иного сотрудника. Близость к президенту, лимузины, теннисный корт, обслуживание суть показатели власти. Честно говоря, я бы не возражал, если бы больше внимания уделялось не полету на борту самолета №1, а успешному выполнению работы.
Мое решение засеять травой теннисный корт Белого дома стало результатом одного неприятного инцидента, происшедшего летним воскресным утром 1989 года. Из-за ошибки в расписании на корт одновременно явились помощница президента по связям с общественностью Джин Логан и Марвин Эдельштейн, каждый со своим почтенным партнером. Вспыхнула жаркая дискуссия, в ходе которой, естественно, последовали оскорбления. Когда у меня дома в десять часов утра раздался телефонный звонок, от приятно начавшегося воскресенья остались одни воспоминания. Джин Логан была вне себя.
- Он все это делает специально! - визжала она. - Евреи никогда не играют в теннис!
Джин, выпускница элитной Мадейраскул, вела образ жизни подобающий ее кругу, то есть доступ туда был весьма и весьма ограничен.
Я пытался успокоить ее, когда зазвонил второй телефон. Извинившись, я взял трубку. Звонил Марвин.
- Скажите этой антисемитской суке, чтобы она никогда больше не трясла своими сиськами на теннисном корте, - заявил он.
Требовалось Соломоново решение.
- Полагаю, парная игра не обсуждается? - спросил я без всякой надежды.
Нет. Марвин первым арендовал корт. И корт по праву принадлежит ему.
Если эго Джин Логан было нежнее папиросной бумаги, то нрав сравним разве что с крылышком колибри. Она наорала на меня, обозвала неприличными словами и сказала, что будет решать "проблему" на самом верху.
- Не сомневаюсь, президенту это понравится, - не удержался я от ехидства.
В то лето я оказался втянутым примерно в дюжину скандалов из-за теннисного корта. К августу терпение мое истощилось, и в один прекрасный вечер по моему приказу в девять часов прибыли рабочие, а к утру теннисного корта как не бывало. На его месте зеленела лужайка. От этого моя популярность, может быть, и не возросла, но я все равно считаю, что поступил правильно. Наше дело - управлять страной.
Каждому высокопоставленному чиновнику требуется "толкач" (точное и выразительное слово), чтобы не думать об осуществлении своего решения. Моим первым исполнительным секретарем был Ху Цанг, тридцатитрехлетний выпускник Кеннеди-скул. Работник он был незаурядный, то же самое, впрочем, можно сказать о его наружности. Каждое утро Ху приезжал в пять тридцать и на лужайке упражнялся в боевых искусствах. Охранникам из секретной службы потребовалось время, чтобы привыкнуть к этому зрелищу.
Поначалу Ху пришлось несладко. Приближенные Ллеланда - Фетлок и Уитерс - отвратительно с ним обходились и называли не иначе, как Чашкой с рисом. Ху поставил меня в известность об этом. Я вызвал Фетлока и Уитерса и сказал им, что дал разрешение Ху применить несколько приемов тэквондо, которыми он блестяще владел, как только они опять обзовут его. С кличками было покончено.
Позже Ху предал меня, но я простил его. Впрочем, это к делу не относится. Ху был вне конкуренции как "толкач" и государственный чиновник. Меня глубоко опечалило его недавнее признание, но я уверен, что он подаст апелляционное прошение и будет полностью оправдан, а там кто знает, может быть, и вернется на правительственную службу. Позор нам, если такие молодые люди, как Ху, отворачиваются от карьеры на государственном поприще.
Бетти Сью Сковилль, личный секретарь президента, была с ним с самых первых шагов в Бойсе и боготворила его. Она не сомневалась, что Такер останется в истории как величайший президент XX столетия. Однажды, переусердствовав с мартини, она призналась мне, что создает "маленький музей", как она выразилась, из его личных вещей - носовых платков, кожаной ленты от шляпы, ручек, контактных линз, сигаретных окурков - в ожидании того дня, когда они потребуются Смитсоновскому институту. Я обещал никому не раскрывать тайну ее "музея". Стоит прессе пронюхать об увлечении Бетти, и газетные пираньи следа от нее не оставят.
Все, кто поступает на работу в Белый дом, должны проходить жестокую проверку со стороны ФБР. На нее уходит несколько месяцев и тысячи долларов налогоплательщиков. Мой опыт показал, что это напрасная трата денег и времени, так как выуживаются только клинические психопаты и агенты КГБ. Если бы служба безопасности работала как надо, у нас не было бы проблем хотя бы с Митчем Баксбаумом.
Митч отлично зарекомендовал себя во время предвыборной кампании, и я ничего не имел против, когда Фили предложил его на должность представителя президента и директора отдела связей с прессой и планирования. Но успехи успехами, а в его биографии, оказывается, было пятно: учась в университете, он подрабатывал в порнофильмах. Думаете, ФБР это раскопало? Увы, не ФБР, а "Вашингтон пост". В отчете же ФБР, который я прочел, о раздеваниях Митча перед камерой было написано как об "активном участии в университетском киноклубе". Правда, это тоже было. Отказ президента выгнать Митча был, наверное, красивым жестом, однако он дал повод правым выстрелить по нам, и они тотчас им воспользовались.
От составителей речей, в отличие от политиков, не ждут высоких моральных принципов. Как правило, эта публика не бывает в церкви и ведет такой образ жизни, что лучше ей не показываться на людях. Очень часто спичрайтеров набирают среди журналистов, чем и объясняется их несоответствие облику государственного чиновника.
ФБР не нашло никаких изъянов в здоровье нашего спичрайтера Чарли Манганелли. Мне оставалось только радоваться, ведь в течение некоторого времени я замечал за ним резкие перепады настроения, которые больше походили на наркозависимость, чем на метания творческой личности. Президент тоже подозревал худшее, так что когда я рассказал ему об отчете ФБР, он тоже обрадовался. Он доверял Чарли, и ему нравилось его общество.
Когда же алкоголизм Чарли стал очевиден, мне пришлось списать это на тяжелую работу (ведь она и в самом деле была нелегкой) и заставить его лечиться. Чего я в то время не знал, так это главной проблемы бедняги Чарли - проблемы с наркотиками. Когда же он случайно упомянул о ней в доверительной беседе, я пришел в ужас. Не думаю, что он понимал сложность своего положения. Пришлось найти для него самую-самую закрытую реабилитационную программу в одном из военно-морских госпиталей. Главному врачу я сказал, что если хоть одно слово о болезни Чарли вылетит из стен его учреждения, я лично прослежу за тем, чтобы в дальнейшем он лечил тюленей на Диего-Гарсия. Мне всегда нравился Чарли. И он до сих пор время от времени посылает мне весточки из своего мексиканского притона, куда в конце концов забросила его судьба.

3
Президентская семья

Подробно познакомился с проблемами брата президента. Никакого оптимизма.
Из дневника. 5 октября 1989 года

В первый (а также во второй, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой) раз я увидел фильм с Джессикой Хит в Бойсе. Не то чтобы я любил кино (разве что с Алеком Гиннесом), но Джоан обожает смотреть фильмы, и раз в месяц, в субботу вечером, мы отправлялись в кинотеатр. Признаюсь, жестокость и секс в "Ночном море" привели меня в смущение, но, если честно, будущая миссис Такер была на высоте.
Кое-кто советовал губернатору не связываться с актрисой - но только не я.
С первой же минуты, когда нас познакомили, я понял, что она отлично ему подходит: молодая, чувственная, красивая, умная. Ну, и темперамент тоже при ней. Лучше не придумаешь, настоящая современная женщина. Она-то уж не даст губернатору заскучать.
Мы подружились. Она знала, что всегда может на меня положиться, и полагалась. Зачем нужен Герберт Вадлоу, если не для этого? Бывало, когда они с губернатором не разговаривали, она звала меня, и я шел в ее комнаты, чтобы внимать ее монологам. Мне это нравилось. И, кстати, помогало кое-что понять.
Джессика была в восторге от перспективы жить в Вашингтоне, но все-таки немного нервничала.
- Не бойтесь, - сказал я. - Ведь я тоже буду там.
Для тех, кто видел фильмы с ее участием, в первую очередь "Разыскиваются в Миннесоте", очевидная чувственность первой леди не стала открытием. Но так как это все же немного необычно для дам такого статуса, то служащие Белого дома были в большей или меньшей степени, но шокированы.
Через несколько недель после переезда ко мне явилась миссис О'Двайер, тяготевшая к раз и навсегда установленному порядку шестидесятилетняя ирландка, которая возглавляла штат личной прислуги. Она очень нервничала, сжимала пальцы и говорила, до чего все "неправильно" и до чего слуги "растеряны". Ей никак не удавалось сформулировать причину смятения, да, собственно, и не надо было. Я сам все понял.
Пришлось объяснить ей, что президент и его супруга все еще переживают начальную стадию любви, и нам всем остается лишь благодарить Бога за то, что мы работаем на такую счастливую пару. Слуги должны радоваться, а не пугаться, ведь пугаться нечего.
- Но в двенадцать часов дня, мистер Вадлоу? В гостиной?.. На полу?..
Меня это тоже удивило, однако, покашляв, я предложил, чтобы в будущем, во избежание неловкости, слуги стучались, прежде чем войти в личные апартаменты хозяев. При этих словах миссис О'Двайер как будто окаменела и заявила, что неловкость в данном случае не на совести слуг.
В первое лето президентства Такера, кстати необычно жаркое лето, ко мне в кабинет зашел Билл Дейл, начальник одной из смен службы безопасности Белого дома. От него не могла укрыться ни одна деталь, и президент благоволил к нему. Сидя в моем кабинете и говоря о неожиданно возникшей "необычной проблеме", он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Пришлось подбодрить его, сказав, что все мы в Белом доме одна семья и не стоит смущаться.
Он сообщил, что ночью президент и первая леди, почти раздетые, покинули личные апартаменты и долго плескались в новом бассейне на Южной лужайке. Из сумбурного сообщения Билла я понял, что они не только плескались.
Естественно, это дело мужа и жены. Проблема состояла в том, что президент отпустил сопровождавших его охранников до утра. Однако служба безопасности обязана - в самом деле, обязана, - все двадцать четыре часа не спускать с президента глаз. Билл со своими людьми спрятался за рододендронами, поддерживая радиосвязь со снайперами на крыше. Президент обнаружил их и разозлился. Нынешней ночью он, рассказывал Билл, вылез из бассейна в чем мать родила и, мокрый, с хмурым видом подойдя к ближайшим рододендронам, приказал Биллу и его людям убираться в дом.
Какие бы ни были инструкции, трудно не подчиниться прямому приказу президента Соединенных Штатов Америки. Бедняга Билл отошел на несколько ярдов и, несмотря ни на что, продолжал наблюдение, пока президент и первая леди не вышли из бассейна, не пересекли, держась за руки, словно подростки, лужайку и не скрылись в Белом доме.
Даже я, как ни близок был к первой семье Соединенных Штатов Америки, не мог указывать президенту, что ему делать и чего не делать со своей женой.
На другой день я организовал доставку в Белый дом нескольких сотен фунтов льда и, пока президент с супругой развлекали за обедом гостей, лично приказал высыпать его в бассейн. Одновременно инженерная команда получила указание понизить температуру воздуха в президентской спальне до девятнадцати градусов. Если кому-то мои методы покажутся нечестными, не забывайте, что я старался только ради безопасности президента и первой леди.
Операция "глубокая заморозка", как я назвал ее, не была успешной. Президент открыл все окна в спальне и приказал нагреть воду в бассейне. Моему ужасу не было предела.
Наконец мне в голову пришло радикальное решение. Я посоветовал майору Арнольду положить легкое успокоительное в те две унции рома, которые президент обычно выпивал после окончания работы. Арнольд испугался. Через час мне позвонил министр обороны и спросил, какого черта я себе думаю. Нации в случае ядерного нападения не нужен командующий, потерявший способность соображать.
В конце концов ненавистные агентам секретной службы рододендроны стали каждую летнюю ночь выставляться возле бассейна, обозначая "свободную зону" для президента. Нельзя сказать, чтобы агентам это нравилось, но покой дороже.
Президент осознавал, что ему придется пойти на жертвы и ограничения. "Например, в Айдахо он позволял себе длительные прогулки в горах. Теперь во время прогулки за ним неизменно следовали 435 человек (включая связистов). Но кое-что у него вызывало особое раздражение - например, когда в прессе критиковали высказывания его жены.
Миссис Такер отличалась потрясающей прямолинейностью, к тому же природа не отказала ей в чувстве юмора. Казалось, она попросту не способна дать скучное интервью, а это приводило к неприятностям; например, репортерше из дамского журнала она заявила, что считает Вашингтон скучным городом. Господи, ну и шум поднялся! А потом в "Тайм" напечатали, что, по ее мнению, китов как вид "переоценивают".
Несмотря на склонность к блеску и театральным эффектам, свойственную людям ее профессии, Джессика была вполне практичной женщиной. Как-то даже призналась мне, что всегда помнит о воплях, обрушившихся на бедняжку миссис Рейган, когда та заказала сервиз за 209 000$, которые выложила из собственного кармана. Наверное, поэтому, когда миссис О'Двайер проинформировала ее о том, что постельное белье в Белом доме выносилось и даже начинает рваться, она и пальцем не пошевелила. Потом президент стал время от времени жаловаться, что просыпается "в рванье". В конце концов, он попросил меня за его собственный счет заменить все постельное белье в Белом доме, (это обошлось в 3 200$). За время пребывания в Белом доме ему пришлось еще кое-что оплатить самому, например, замену гардин в Королевской спальне.
Своего сына Тома младшего, которому было четыре с половиной года, президент называл Хлопушкой. Но миссис Такер это не нравилось, и она вела в одиночку бесполезную борьбу, приучая служащих Белого дома называть мальчика по имени. Том был умным и общительным ребенком, не смущавшимся при виде телекамер. В тот вечер, когда в Нью-Йорке шло последнее голосование, он сидел на полу в номере отеля и чертил каракули на нашей фирменной бумаге. Когда мать спросила, чем он занимается, малыш ответил, что пишет речь, которую собирается произнести. Отец был в восторге, мать - в ужасе от столь явных политических устремлений. Она прочила сыну карьеру в искусстве. Когда я попросил показать мне его творение, он согласился, только если я пообещаю "не рвать его к чертям собачьим". Мне стало очевидно, что ребенок слишком много времени проводил с Фили, и я взял это на заметку. Малыш показал, как будет говорить с возвышения, и я сказал, что речь хороша, исправлять ничего не требуется. Когда же он понял, что причиной всеобщего волнения является не он, а его отец, то был глубоко разочарован.
Тем не менее, Том был настоящим политиком, и не только с точки зрения умения держаться в кадре. Вопреки заявлениям прессы, именно ему принадлежала идея отправить послание советскому премьеру Кропаткину с предложением назначить встречу в верхах. Он рассказал о письме, которое готовит, только одному человеку, потому что, как он позднее признался отцу, боялся утечки информации. Мы же узнали о письме, когда нам в два часа ночи позвонили из нашего посольства в Москве и истерически прокричали, что полный текст послания появится в утреннем выпуске "Правды" со следующими комментариями: сын президента Соединенных Штатов Америки больше, чем сам президент хочет, подписать соглашение о разоружении.
Последовала буря, во время которой президент требовал от Хлопушки назвать человека, которому он продиктовал письмо. (Я подозревал Фили.) Однако даже под угрозой порки Хлопушка держался твердо и дерзко отвечал отцу, что дело касается национальной безопасности, а следовательно, "совершенно секретно". На другой день сенатор Кеннеди высказал издевательское предположение, мол, президент собирается назначить сына главой Совета по контролю над разоружением.
Когда Хлопушка не занимался государственными делами, он постоянно попадал в неприятности. На официальном банкете в честь премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер ему каким-то образом удалось переложить несколько живых устриц с сервировочного подноса на стул министра обороны Алистера Хорна. Хорну, чопорному британцу, это не понравилось.
Думаю, в первую очередь виновата сама жизнь: он находился под неусыпным наблюдением. Будучи весьма популярным, Хлопушка спровоцировал довольно много попыток похищения, а так как мать очень боялась за него, то она все реже и реже выпускала его из дома. К концу отцовского президентства в секретной службе он значился под шестым номером.
Трудно назвать такую жизнь нормальной для ребенка. Иногда он приходил ко мне и просил, чтобы я уговорил первую леди отпустить его в кино или на вечеринку со школьными друзьями. Один раз она согласилась отпустить его на вечеринку, и ничего хорошего из этого не вышло. Родителям Тэда Пинни пришлось не по вкусу, что их дом превратился в военную крепость.
Несмотря ни на что, Хлопушка очень любил своих телохранителей. Правда, учитель был захвачен врасплох, когда мальчик принес на урок холостые патроны и со знанием дела рассказал о различиях между автоматом УЗИ и М-14. Да и мать тоже. Телохранители обожали его, и все угрозы, особенно похищений, расследовались с величайшей тщательностью.
На постоянный контроль Хлопушка реагировал соответственно, всячески стараясь обмануть своих охранников-защитников. Вне Белого дома это было невозможно, внутри - весьма затруднительно, но со временем мальчик стал настоящим асом. Однажды поздно ночью он просто-напросто исчез из своей спальни (видимо, пойдя по стопам родителей). Когда первая леди заглянула к нему и обнаружила, что его нет, она запаниковала и подняла тревогу. В поиски включились пятнадцать агентов службы безопасности, две немецкие овчарки, несколько человек из обслуги, первая леди и сам президент. Почти полчаса Белый дом сотрясался от криков! Наконец мальчика вместе с его хомячком Теодором обнаружили на втором этаже в вентиляционной трубе.
Родители президента уже покинули этот мир, зато живости его братца Дэна можно было позавидовать. Президент искренне любил брата, однако его образ жизни оставлял желать лучшего. Я всегда говорил, что если бы Дэн Такер закончил колледж, он не стал бы тем, кем стал, не шатался бы бесцельно по жизни, цепляясь за каждую юбку и еженедельно меняя свои увлечения, - то он бросался в изучение буддизма, то летал на воздушном шаре, то выступал с группой "Синяя трава". Знаю, все это звучит привлекательно, но в тридцать пять лет у мужчины должно быть дело. Мне его выкрутасы перестали казаться забавными, когда он в середине предвыборной кампании решил купить долю в денверском наркобизнесе - в так называемых "магазинах для наркоманов", которые можно назвать иначе: "Наркотик в массы".
Плохо было уже то, что он влез в эту историю, но еще хуже, что у его партнера, мистера Езекиеля Брауна по кличке Пилюльница, имелся в полиции длинный "послужной список", согласно которому все аресты без исключения совершались по одной причине - наркотики. Естественно, мы узнали об этом последними, из утренней "Денвер пост". Я запомнил это на всю жизнь.
Мы находились в полете на высоте тридцати семи тысяч футов над Теннеси, когда раздался телефонный звонок и мы услышали Роджера Бонда, который был вне себя от ярости. Он занимался прессой в Вашингтоне. "Ох, - повторял Роджер, цитируя статью, - это ужасно, просто ужасно".
В тот раз Фили не изображал безмятежность. Он плевался, шагая взад-вперед, повторял, что парню место за решеткой, и несколько раз требовал отставки.
Какое счастье, что Билли Картер создал прецедент. У меня нет сомнений, что американский народ великодушен и прощает своим избранникам грехи их младших братьев.

4
Открытые двери

Вчера вечером - обращение к американцам. По моему мнению, исторический и безоговорочный успех, хотя утренние газеты придерживаются другого мнения. Джордж Уилл сказал, что президентское обращение к нации "больше напоминает талон на автостоянку, чем ультиматум". Теперь еще надо заниматься Общенациональным советом по переходу на метрическую систему мер. Большая ответственность.
Из дневника. 28 января 1990 года

Несколько дней после обращения президента все были охвачены волнением. Вновь появилось ощущение перспективы, новых горизонтов. Я был уверен, что фраза, которую он использовал для своего законодательного проекта ("Великое начинание") зажжет воображение нации, и какое-то время только и было разговоров, что о новом Камелоте[замок легендарного короля Артура] на Потомаке. Это было суетное время, когда голова шла кругом от официальных обедов, уикэндов в Кэмп-Дэвиде и деятельности, связанной с сокращением военно-морского флота. (Президенту казалось, что его личное присутствие на списании каждого военного корабля должно успокоить моряков, и они не заметят значительного сокращения бюджета ВМФ.) Мы засиживались в Овальном кабинете допоздна. Президент говорил о своей мечте обновить все составляющие политической и экономической жизни страны. Еще он говорил о нормализации отношений с Кубой. Воздух в кабинете был насыщен флюидами власти, и я старался не дышать глубоко. В то время я с головой ушел в работу Совета, разрабатывавшего программу перевода Америки на метрический стандарт, - не самое простое дело. Джоан с пониманием относилась к моим поздним возвращениям. Все-таки она молодчина!
Мне хотелось освободить президента от рутины, чтобы он мог "творчески мыслить", как я говорил, вот я и старался "заслонить" его собой, беря на себя многие жгучие проблемы. Например, вице-президента Дугласа Рейгелата.
"Бинго", как его называли друзья, был резвым парнем, устремленным лишь к одному - попасть на самый верх иерархической лестницы. И, насколько я понимал, он не собирался тратить впустую восемь лет. Стоило службе безопасности упомянуть об излишнем риске для президента, собиравшегося посетить тот или иной регион, как Бинго веселел и произносил что-то вроде: "Мы не можем позволить страху управлять нами". Оставалось только удивляться. Меня особенно раздражало, как он вел себя на совещаниях, выступая когда ему заблагорассудится и даже перебивая президента - президента! - ему непременно надо было высказать свое мнение по всем вопросам. Ничего не попишешь, брак по расчету. Он был навязан нам съездом, а теперь вел себя так, словно его голос что-то значил. По мне, так вице-президента должно быть видно, но не слышно.
Еще мне казалось, что с ним чересчур сдружился Ллеланд. Это он предложил, чтобы Бинго взял на себя проведение в жизнь президентского проекта реформы государственной инфраструктуры. Против этого я возражал как мог, зная, что Бинго, мечтавший о власти, повернет все в свою пользу. Однако надо же было ему что-то делать. К моему ужасу Ллеланд предложил передать ему проект введения метрической системы - на том идиотском основании, будто это все равно "не имеет никакого значения". Моя инициатива не имеет значения! Тогда я сочинил для него записку, в которой высказал все, что думал по этому поводу. Мне стало окончательно ясно: Бэмфорду Ллеланду и вашему покорному слуге не суждено было стать соратниками. Вот так наступила пора ударов в спину.

Однажды президент вызвал меня в Овальный кабинет.
- Герб, я хочу открыть дверь и впустить сюда свежий воздух. После Рейгана здесь никак не проветрится.
Поначалу я не понял, о чем говорит Такер; вообще он довольно часто обращался к метафорам.
- Не хочу утратить связь с американским народом, - продолжал он. - Не хочу самоизолироваться.
- Очень благородно с вашей стороны, сэр.
- Если я когда-нибудь начну говорить "мы" вместо "я", обещайте мне кое-что. - Я обещал. - Вы меня остановите.
Естественно, я обещал исполнить эту почетную обязанность. После этого он сказал, что хочет, каким бы жестким ни было его расписание, каждый день встречаться с каким-нибудь "простым американцем".
Я потерял дар речи. Идея, конечно, красивая, но практически невыполнимая.
- Насколько "простым"? - переспросил я.
- Простым, Герб. Чтобы были черные ногти. Чтобы я почувствовал запах пота.
Перспектива выглядела малоприятной, и я не сумел сдержаться. Слова вылетели прежде, чем я успел опомниться.
- И у нас будут сельские пляски в Восточной комнате?
Увы, мой сарказм пришелся ему не по душе.
- Идея неплохая, - проговорил он бесстрастно.
Я решил больше не возражать. К тому же, у меня не было сомнений, что к нему вернется здравый смысл. Тем временем операция "Открытые двери, или Обыкновенные американцы" была поручена мне.
Реакцию Джин Логан легко было предвидеть. Истерика.
При том, что Джин показала себя во время предвыборной кампании незаменимой добытчицей средств, она была довольно ограниченной женщиной. Ллеланд уговорил президента поручить ей связи с общественностью. (Фили подозревал, что у Ллеланда с Джин Логан есть какие-то отношения, но суть не в этом.) Мы с Фили надеялись, что президент поручит ей что-нибудь не самое главное, типа Национального комитета по искусству.
- Это не серьезно! - взвизгнула она, когда я сообщил ей новость по телефону.
- Тише, тише. Мы на работе.
- Где прикажете их искать? - прошипела она.
Общительность не входила в число талантов Джин. Она принадлежала Вашингтону, и, как говаривали в начале восьмидесятых, у нее не было привычки протягивать руку кому попало.
Глупо.
- Не знаю, Джин. - Голос у меня звучал кисло. - Может быть, ваша гвардия подскажет что-нибудь.
- Ну да. Как же.
Начался не самый приятный период в моей жизни. С Джин приходилось воевать по каждому пустяку. Наши взгляды на "простого американца" не совпадали. Ее американцы одевались у Лоры Эшли и ездили на "вольво".
Мой "обыкновенный американец" был обыкновенным, серым, скучным и пахучим. За этим я взялся проследить лично. Если президенту хочется нюхать реальных людей, то пусть понюхает - может быть, к нему вернется здравый смысл и он остановит недостойный спектакль. Особенно гордился я ароматным упаковщиком цыплят из Мэриленда.
- Приходите не прихорашиваясь, - сказал я ему по телефону.
Джин находила моих "обыкновенных американцев" - как мы продолжали называть их - карикатурными, и мы с ней постоянно цапались.
- Ничего себе, - проговорил я как-то вечером, прочитав ее список "простых американцев" на следующие две недели, - двое учились в Гарварде, двое в Принстоне, один в Йеле, одна в Вассаре и еще в Уэллсли!
- Знаете, - отозвалась Джин, поправляя указательным пальцем челку, - я не решилась вписать выпускника Стэнфорда.
- Джин, вы не правы, он-то как раз попал бы в свою компанию. Но никуда не годится, что все они учились в колледжах. К тому же Гарвард, Принстон...
- Что плохого в хорошем образовании? - фыркнула она.
Месяц спустя у меня уже не было сил для дискуссий. Я снял Джин с программы "Открытые двери" (она не возражала) и подключил Ху Цанга. Какое-то время к нам приходили преимущественно "восточные" американцы, и мне опять пришлось вмешаться.
Ху отлично показал себя на этой работе. Это он учредил пропускную контору, которая занималась "обыкновенными американцами" и оценивала их, отсеивая слишком умных и слишком глупых. Кандидатов, желавших участвовать в беседе с президентом, тщательно проверяла служба безопасности, потом служба здоровья, потом экономисты и этнологи. Только после этого их зачисляли в "обыкновенные американцы".
Пресса не проявила чуткости, зато проявила цинизм и поначалу отнеслась к программе подозрительно, назвав ее чистой воды рекламой. Президента разозлила такая беспочвенная критика. На пресс-конференции он сказал:
- У простых американцев, которые приходят ко мне, больше здравого смысла, чем у самых высокооплачиваемых редакторов.
После этого пресса умолкла, и Боб Петросян отметил, что рейтинг президента на той неделе поднялся на один пункт.
Несколько недель спустя правый журнал "Хьюман ивентс" сообщил, что программа "Обыкновенные американцы" внедрена КГБ. Правда, правда.
Президент расцветал во время своих бесед с "обыкновенными американцами". Когда государственные дела требовали его особого внимания и ему слишком много времени приходилось проводить на встречах с уравновешенными, застегнутыми на все пуговицы людьми, то после этого он с нетерпением требовал "подать ему простого американца". (Я всегда держал одного про запас в отеле напротив.) Они были его связью с Америкой, которую он любил, и после таких бесед он выходил посвежевшим и опять готовым нести тяжелый груз президентства. Со временем, признаюсь, он и меня переубедил. По правде говоря, наш президент был умным человеком.
Однако два случая стали началом конца программы "Обыкновенные американцы" в Белом доме.
Президенту предоставили двухстраничные заметки о человеке, который должен был прийти к нему в тот день. Это означало, что драгоценное время можно было не тратить на вопросы типа "кто вы и откуда?".
День выдался тяжелым: утром президент выступал с речью перед Национальной ассоциацией промышленников, затем состоялось заседание Законодательного собрания, потом заранее назначенные встречи с адмиралом Бойдом из Объединенного комитета начальников штабов и членами Сенатского финансового комитета. После чего у него состоялся неформальный ланч с Массо, послом Франции.
Массо был милым, но невероятно разговорчивым галлом, чье самое короткое воспоминание о Сопротивлении занимало не меньше часа. Президенту не нравилось тратить время на пустые разговоры, но так как сын Массо был президентом Франции, а он высоко ценил добрые франко-американские отношения, то приходилось за это расплачиваться. Во время таких ланчей филиппинец Аквино от души наливал президенту мартини (от которого тот отказывался, проводя подобные встречи).
Ланч продлился дольше положенного на двадцать минут, и когда я явился со своей дальнейшей программой, президент выглядел усталым. Он распустил узел галстука и отдувался. Судя по первому впечатлению, выпито было не меньше трех мартини.
- Как посол? - спросил я. Президент закатил глаза, с чуть покрасневшими белками.
- Великолепно. Я как будто сам видел взятие Руана. Кого вы привели?
Я подал ему несколько листков бумаги с заметками о некоей миссис Смит.
- Отлично. Я могу прямо сейчас. Знаете, Массо, наверное, дышит через задний проход, ведь он ни на секунду не умолкает.
- На днях, господин президент, вы скажете что-нибудь вроде этого в своей речи и...
- Ладно, ладно.
Ему не нравилось, когда я делал такого рода замечания, однако я считал своим долгом следить за языком президента.
Мы обсудили расписание, я вернулся в свой кабинет и занялся организацией европейского турне вместе с Лесли Дэчем, ответственным за подготовку президентских визитов.
В 2 часа 18 минут раздался звонок. У меня сразу появилось невнятное ощущение, что президент чем-то недоволен.
- Вадлоу, давайте быстро сюда.
Он сунул мне распечатку о миссис Смит.
- Читайте вот тут.
Трагическая история. Дочь миссис Смит была алкоголичкой. Ее единственного сына убили во Вьетнаме. Социальные службы только что аннулировали страховку ее мужа, который находился в больнице с эмфиземой. А два месяца назад автоцистерна повалила телефонный столб рядом с ее домом, отчего вспыхнул пожар и сгорело все ее имущество. Я поморщился. Каким образом Ху пропустил женщину со столь непростой судьбой?
- Трагическая история, господин президент. Я предвижу ваши замечания. Надеюсь, беседа прошла нормально?
Президент закурил сигарету и потер переносицу.
- Я говорил с ней пять минут. Сказал, что наша страна в неоплатном долгу перед ней за гибель сына. Сказал, что мне очень жаль ее дочь, и предложил помочь с устройством в центр Бетти Форд.
- Очень великодушно, сэр. Очень великодушно.
- Еще я выразил ей соболезнование в связи с болезнью мужа. Рассказал о дяде
Люке, который тоже был алкоголиком. И пообещал, что до захода солнца сдеру кожу с тех, кто лишил ее мужа страховки, и вывешу ее на памятнике Вашингтону. Вадлоу, это было вдохновенное представление. Вы бы гордились мной.
- Не сомневаюсь, сэр, - ответил я, правда, не вполне уверенно, так как предполагал, что это еще не конец.
- Знаете, Вадлоу, что я почувствовал, когда все закончилось?
- Удовлетворение, сэр?
- Нет, Вадлоу. Я почувствовал себя идиотом.
Суть в том, что женщина, которая приходила, была миссис Кора Смит из Мамаронека, штат Нью-Йорк, а досье было составлено на миссис Сильвию Смит.
- Ох, - выдохнул я. - Не может быть.
Президент скомкал бумажки в твердый шар и выбросил его в корзину для мусора.
- Да, Вадлоу, может.
Но самое страшное ждало нас впереди, так как миссис Кора Смит продала эту историю в дамский журнал, и, естественно, президент стал притчей во языцех. Он был ранен в самое сердце. Ллеланд ухватился за это, чтобы раскритиковать мою программу "Открытые двери". Его прихвостни опять набросились на Ху со своими дурацкими прозвищами. Однако наш президент не исповедовал квиетизм[религиозное учение, проповедующее смирение, полное подчинение воле Господа], и не успели мы оглянуться как он уже был в седле. Тремя днями позже у меня зазвонил телефон, и Такер потребовал очередного "простого американца". А через месяц случился эпизод с мистером Левереттом. Почему от спецслужб ускользнул тот факт, что он состоял на учете у психиатра как эксгибиционист? Я был раздавлен.
Оглядываясь назад, я понимаю, что этот эпизод показал слабую работу спецслужб. Кстати, я доложил об этом на совещании на следующий же день, но Ллеланд сделал вид, будто не заметил ни моего выступления, ни меня самого, так что программа "Открытые двери" была закрыта и с "простыми американцами" президент больше не встречался.

5
"Цитадель"

Вчера произошел серьезный инцидент с участием канцлера Германии. Ллеланд попытался свалить все на меня, но я уверен, президент понимает, что я не в состоянии контролировать ионосферу. Все же неприятно.
Из дневника. 17 июля 1990 года

В министерстве обороны - через несколько дней после избрания - нам рассказали о существовании "Цитадели". Если честно, я был в ужасе. Сама мысль устроить из исторического помещения, известного всей нации, бомбоубежище поразила меня своим дурновкусием. Военные утверждали, будто это совершенно необходимая мера, но про себя я решил, что это очередная дорогая игрушка, какими забавлял себя президент Рейган.
Причины для устройства "Цитадели", как нам сказали, были следующими.
Когда Советский Союз создал новое поколение запускаемых с подводных лодок баллистических ракет, время полета которых, по сообщению военных, было сокращено с четырнадцати минут до четырех, пришлось полностью поменять противоракетную защиту Белого дома.
Прежняя система защиты базировалась на принципе эвакуации президента из Белого дома и переправке его на командный пост национальной безопасности в течение двенадцати минут.
Еще одна система защиты предполагала эвакуацию президента при помощи вертолета на одну из семидесяти пяти президентских баз, откуда тот мог напрямую руководить ядерной контратакой. Имелась и другая система защиты, которая предлагала главе правительства перейти в бомбоубежище, построенное еще во времена президента Трумэна под Восточным крылом Белого дома.
Все эти системы уже не работали. Во время учебных тревог президента доставляли на его пост самое меньшее за полчаса. С президентскими базами тоже не все было в порядке. Советы знали их расположение и могли оставить от них мокрое место, пусть даже президент и добрался бы на одну из них вовремя. Бомбоубежище под Восточным крылом могло выдержать двадцать пять пси - в свое время этого было достаточно, но в наше время сравнимо разве что с целлофановой упаковкой.
Президент Рейган одобрил "Цитадель" как наименее дорогой, весьма надежный и эффективный проект "выживания". Как только КПВОСА (командование противовоздушной обороной Северной Америки) убеждалось "с большой долей вероятности" в запуске ракеты, Национальный военный командный центр в Пентагоне информировал президента. Он, его семья, "избранный персонал" собирались в Овальном кабинете, который погружался в землю на сорок пять футов.
Система была автоматизирована. При условии, если ракеты оказывались на расстоянии одной минуты полета, "Цитадель" сама по себе приходила в действие.
Уму непостижимо, как такое могло быть, но ведь было, тут все правда. Строительство было окружено наивысшей секретностью: якобы потребовалась реставрация отдельных помещений, пока президент Рейган находился в очередном трехмесячном отпуске. Человек шесть знали о "Цитадели". Ее существование тоже являлось государственной тайной. Конечно же, мне было приятно, что я включен в число избранных, однако мысль о том, что бедняжке Джоан и детям придется одним, без меня, погибать, если случится ядерная катастрофа, приводила меня в ужас. Государственная служба слишком многого требует от человека.
В один прекрасный день, посреди совещания, на котором присутствовали Фили, Марвин, Ллеланд и я, президент решил посетить "Цитадель". Он открыл ящик стола, снял защитное устройство и нажал на красную кнопку. Что-то стукнуло, щелкнуло, и Овальный кабинет ушел глубоко под землю. Посадка прошла мягко. Потом одна стена открылась, и за ней оказалось просторное помещение с черными мониторами на стенах, большим столом для совещаний посередине и примерно двадцатью кушетками.
- Эй, - не утерпел Фили, - нельзя ли воспользоваться этим на уик-энд? Ко мне должны приехать друзья.
- Извини, Фили, - отозвался президент, - "Цитадель" только для избранных.
- Понятно, вам обязательно потребуется пресс-секретарь, чтобы объяснил, почему вы живы, когда крутом одни покойники.

Примерно через год после того, как мы обосновались в Белом доме, произошел неприятный инцидент с участием "Цитадели" и германского канцлера.
В Овальном кабинете проходила встреча президента с канцлером Шмеером и несколькими высокопоставленными чиновниками, когда компьютер в Пентагоне интерпретировал некое явление в ионосфере как массированную ракетную атаку со стороны Советов. Автоматически включилась система "Цитадель". Без всякого предупреждения Овальный кабинет стал пощелкивать, постукивать и опускаться под землю.
Мы быстро обменялись с президентом испуганными взглядами. Прежде "Цитадель" ни разу не срабатывала самопроизвольно, и мы решили, что в самом деле началась война. Бедняжка Джоан, подумал я тогда.
Президент подался к столу и схватился за телефон, соединявший его с военным командованием. "Что там у вас?" - потребовал он объяснений. В это время я молился, в ужасе размышляя о том, какое сообщение он получает от дежурного офицера. У президента прояснилось лицо.
- Ложная тревога? Слава богу.
- Тогда извольте вернуть нас в исходное положение.
Президент положил трубку и принялся жать на кнопку "отмена" в одном из ящиков стола. Напрасно. Мигали лампочки. Наше "погружение" продолжалось. По какой-то причине, несмотря на происходящее, я не мог отвести взгляд от портрета Вашингтона кисти Чарльза Уилсона Пила над камином. Из-за вибрации он слегка покачивался. Когда же мы наконец остановились, картина, громко стукнувшись о стену, повисла под опасным углом в сорок пять градусов. Символично, подумал я. Президентство Такера тоже оказалось в подвешенном состоянии.
Послышалось электронное жужжание, а потом восточная стена кабинета поднялась, открыв командный пункт и пункт выживания "Цитадели".
Канцлер Шмеер и министр иностранных дел Германии переглянулись. Президент, сжав зубы, вновь взялся за телефон.
- Отлично, - проговорил он резко и положил трубку. После этого едва заметно улыбнулся чиновникам, помахал мне, чтобы я подошел, и, развернув кресло спиной ко всем, прошептал:
- Вытащите нас отсюда. А я попытаюсь их занять.
После этого он опять повернулся к гостям.
- Канцлер, - проговорил он, широко улыбаясь, - приношу мои самые искренние извинения.
Он сказал, что организовал небольшую демонстрацию, желая показать, как мы продвинуты в ядерной сфере, однако таймср вышел из строя.
Пока президент показывал канцлеру "Цитадель", министр иностранных дел Эхт коснулся моей руки и тихо проговорил:
- Нам не стоит тут задерживаться.
- Конечно. Ланч через десять минут.
- Дело не в ланче. У канцлера... - он махнул рукой, - у канцлера Platzangst.
Мне стало страшно. Немецким языком я никогда не занимался.
Переводчик сопровождал президента и канцлера, и звать его было нельзя.
- Ему плохо в помещении без окон. А мне разве хорошо без окон?
- Лифты, маленькие комнаты, - сказал он и рукой обвел простор Овального кабинета.
- А! Клаустрофобия?
- Да, да.
- Понимаю.
И я совсем загрустил.
Министр иностранных дел Германии присоединился к президенту, который объяснял канцлеру функцию консоли со множеством встроенных телевизионных экранов. Любопытно, что он мог сказать по этому поводу? В Белом доме все знали: президент не разбирается в технике, причем не разбирается до такой степени, что связистам приходилось не раз и не два втолковывать ему, как действует, например, переговорное устройство. У канцлера, как я заметил, на лбу выступил пот, хотя в помещении было прохладно. Пришлось срочно звонить полковнику Эду Свайгерту, директору отдела технической поддержки.
- Какого черта у вас там происходит? -злобно прошипел я.
- Сэр, мы сами ничего не понимаем. Скорее всего, началось на Унимаке.
- На Унимаке?
- Да. Это там, где алеуты. Неприятности на одной из наших линий. Компьютер показал, что на Унимаке...
- К черту компьютер! Мне плевать, где и что показал компьютер. Пусть даже в Сиаме.
- Это невозможно, сэр. С Сиамом у нас нет...
Я скрипнул зубами.
- В другой раз, Свайгерт, если не возражаете. А сейчас вытащите нас отсюда.
- Сэр, мы стараемся.
- Стараетесь! Что значит стараетесь!
- Да, сэр. У нас проблемы с водой.
- Свайгерт, мне кажется, скоро у вас не будет ни одной проблемы.
- Не волнуйтесь, сэр. Наши люди уже идут к вам. Подождите еще несколько минут. Вы сможете подняться по туннелю, если это не покажется вам неудобным.
- Не покажется неудобным! - возмутился я. - Вы хотите, чтобы я попросил президента Соединенных Штатов Америки и канцлера Западной Германии ползти по туннелю? Приятель, ты там с ума не сошел?
Он вновь повторил, что они делают все возможное.
- Делайте больше.
- Да, сэр.
Я отправился сообщать президенту то, что узнал. Канцлер ослабил узел галстука, но все равно дышал тяжело. Министр иностранных дел ФРГ мрачно взглянул на меня. Тем временем президент рассказывал канцлеру о функциях командного поста в "Цитадели". Мой собственный словарный запас в области современного Армагеддона был невелик, но, боюсь, фраза о "способности поражать тяжелую цель" прозвучала маловразумительно. Впрочем, это не имело значения, поскольку не предполагалось, что президенту придется командовать ракетной атакой, направленной на иноземные цели, где бы они ни были. Мне удалось отвести президента в сторонку, пока Марвин Эдельштейн и государственный секретарь Холт продолжали беседовать с несчастным канцлером. Я доложил президенту о состоянии дел на тот момент.
- Ничего себе, - проговорил он, узнав о туннеле, и посмотрел на дородного канцлера. - Да он еще и не пролезет, не дай бог.
Тут я сказал ему о клаустрофобии канцлера.
- Думаете, он нам это припомнит?
Я ответил, что вряд ли, и президент достал портсигар. До этого случая он ни разу не курил прилюдно.
- Сэр, - попытался я остановить его, - может быть, не стоит?
- Сейчас не время обсуждать это, Вадлоу.
Он щелкнул крышкой портсигара, и этот звук напомнил мне о ноже гильотины, который еще отрубит несколько голов, когда все завершится.
Спустя пару минут я опять позвонил Свайгерту. Посреди моей очередной грозной тирады восточная стена Овального кабинета с громким шумом стала закрываться, а в следующую секунду кабинет дернулся и довольно быстро стал подниматься. Хотя я и стоял, опершись обеими руками о президентский письменный стол, но все равно упал на него не удержавшись на ногах. Прямо передо мной панически метался канцлер, пытаясь протиснуться в Овальный кабинет, и только когда пол кабинета достиг потолка бункера, это зрелище сделалось недоступным для моих глаз. До этого все остававшиеся внизу наблюдали за моим подъемом, не скрывая охватившего их ужаса.
Через несколько мгновений опять что-то щелкнуло, и в Овальном кабинете стало тесно из-за заполнивших его агентов службы безопасности и военных.
- Где Феникс? Где Феникс?
Все смотрели на меня с осуждением, как будто я съел его.
- А как вы думаете, где он? - прошипел я сквозь зубы. - Заживо похоронен. И не один, а с главой нашего важного союзника. Идиоты! Спускайте меня обратно!
Кто-то нажал на кнопку, и Овальный кабинет опять опустился на глубину сорока пяти футов. Когда я вернулся в "Цитадель", дела там обстояли далеко не лучшим образом. Я обратил внимание на перевернутые стулья и разбитые очки Марвина Эдельштейна. Канцлер был уже не в силах бороться с клаустрофобией. Уставившись в одну точку, он задыхался. Рядом с ним, не переставая что-то тихо говорить, стоял министр иностранных дел.
- Поднимаемся? - спросил президент, едва сдерживая ярость.
По пути наверх все стояли, словно в лифте. Майор Арнольд тотчас занялся канцлером, которому довольно быстро помогло легкое успокаивающее средство. Министр иностранных дел не сводил с майора пылающего взгляда, пока тот делал инъекцию. За ланчем кто-то обратил внимание на "подавленный" вид канцлера. Естественно, служба безопасности приложила особые усилия, чтобы не допустить к нему прессу.
"Цитадель" отключили на другой же день, а Эд Свайгерт отправился в месячную командировку на радарную станцию на острове Унимак с целью "проверки исправности оборудования", ставшего причиной инцидента, который мог привести к непредсказуемым последствиям в мировой политике. Вряд ли это можно было вменить мне в вину, но у президента, похоже, этот неприятный эпизод ассоциировался со мной. Несколько дней он не звонил мне.

Книга вторая
Первое упоение властью

6
Задание: Гавана

Латиноамериканский темперамент утомляет, но на карту поставлено многое.
Из дневника. 6 января 1991 года

Утром первого дня нового года президент сообщил мне, что собирается нормализовать отношения с Фиделем Кастро.
Я приветствовал столь смелую идею, однако мы выиграли выборы с очень небольшим перевесом голосов, и у меня, естественно, возникли опасения насчет реакции республиканцев на эту инициативу. Как всегда, президент опередил меня. - Это не должно быть похоже на курс Никсона в отношениях с Китаем, - объяснил он. - Если я скажу что-нибудь хорошее о Кастро, правые сожрут меня с потрохами.
Не самое изысканное выражение, но по существу он был прав. Здесь надо было действовать с большой осторожностью. Президент не желал "никакой румбы, никаких поцелуев", поставив целью "подписание двустороннего договора и обмен послами".
Как ни странно, но он попросил меня сопровождать Марвина в "пробной" поездке в Гавану.
- Вы будете моими глазами и ушами, - сказал он.
Об этом я рассказал Джоан вечером после вкусного ужина. Я знал, что она воспримет новость без удовольствия.
- Дорогой, - заявила она, - ты ведь знаешь, тамошняя еда тебе не подходит.
С Джоан не поспоришь. Когда несколько лет назад мне пришлось по делам отправиться в мексиканскую Гвадалахару, у меня начались большие проблемы с желудком. Пришлось долго лечиться, и мой личный врач предупредил меня, что еще одна такая поездка, и он ни за что не ручается.
- Но, дорогая, я не могу сказать президенту Соединенных Штатов Америки,
что отказываюсь от исторической миссии из-за латиноамериканской кухни.
- Увы, не можешь, - стараясь не заплакать, проговорила она, - но я уже представляю, как ты сгибаешься над раковиной или унитазом и тебя выворачивает. Мне трудно это вынести.
Тем не менее, долг есть долг. Мое решение могло разбить сердце Джоан, но она была храброй девочкой и искренней сторонницей Томаса Н. Такера. Тремя днями позже я покинул Вашингтон. В одном из моих чемоданов лежали продукты на три дня и большой запас таблеток. Джоан не из тех, кто отправит мужа в дорогу, не позаботившись о его здоровье.
Удовлетворяя страсть Марвина к секретности, мы летели в Гавану через Бангор, штат Мэн. Там он собирался произнести речь на непривлекательном во всех отношениях форуме, посвященном внешней политике и устроенном Бангорской торговой палатой. После речи, давая интервью местным корреспондентам, он рассказывал, как мечтал провести два дня с удочкой в заливе Пенобскот. Бангорцы недоумевали. "В январе, мистер Эдельштейн?" - спросил корреспондент газеты "Бангор дейли ньюс". Попавшись на нелепости, Марвин ответил, что считает зимнюю погоду "бодрящей". Я возблагодарил Бога, когда после долгой путаной поездки по улицам города, дважды сменив автомобили, чтобы избежать слежки, Марвин наконец поднялся на борт самолета, не имевшего номера, но принадлежавшего Военно-воздушным силам США.
В аэропорту имени Хосе Марти мы были в четыре часа утра. Я устал и жутко хотел спать. Вместо этого пришлось пить виски с министром иностранных дел Гальваном. "Завтрак" состоял из чашки кофе, кстати плохо смолотого, кусочков ананаса и яиц, из которых, не исключено, назавтра должны были вылупиться цыплята.
Министр иностранных дел Гальван в сущности неплохой парень, но болтливый от природы, как большинство латиноамериканцев. Два часа и шесть минут он не закрывал рта. Очень быстро я понял, что он рассматривает " инициативе" как идею команданте Кастро. На самом деле, "инициатива" принадлежала президенту Такеру, и когда представился случай, я счел для себя необходимым указать на это.
Марвин пребольно стукнул меня под столом ботинком, едва не поцарапав мне ногу.
Однако министр иностранных дел Гальван будто ничего не слышал и продолжал весело разглагольствовать о возможных визитах Кастро в Вашингтон и Такера - в Гавану как "демонстрирующих всему миру пример мудрости нового руководства Америки". Марвин ничего не говорил, только кивал головой. Ситуация выходила из-под контроля.
Кашлянув, я попробовал втолковать министру иностранных дел, что президент Такер стремится к реальным результатам, ему не нужна показуха, и мы считаем, что обмен не президентами, а послами был бы отличным началом наших новых отношений.
Министр иностранных дел Гальван несколько раз мигнул, вновь раскурил сигару и заметил, что мы, наверное, устали с дороги.
Как только мы оказались в отеле, Марвин сделал мне внушение, что я, мол, лезу не в свои дела. Пришлось выпрямиться во весь рост и проинформировать его, что я прилетел в Гавану по личному распоряжению президента, у которого нет желания быть загнанным в угол по его, Марвина, милости. Марвин удалился писать телеграмму. Я же залез под одеяло, которое оказалось сырым и пахло плесенью. Конечно, на Кубе влажный климат...
В тот же вечер нас повезли на встречу с Эль Команданте. Кастро жаждал общения и уверенно говорил о своих "достижениях". Обед длился целую вечность, но я вежливо отказывался от одного блюда за другим. В какой-то момент Команданте прервал себя, чтобы спросить через переводчика, почему я не ем. Пришлось сослаться на больной желудок. Он помрачнел и своим обычным зычным голосом позвал врача. Но я настоял на том, что обойдусь без врача, если буду придерживаться диеты.
Тогда, сказал он, мне надо обязательно попробовать "прекрасного" кубинского пива.
В ответ на мой отказ, обоснованный тем, что я вообще не пью спиртные напитки, Кастро дал ясно понять, что своим отказом я обижаю кубинский народ. Мар-вин, сидевший напротив, наклонился над столом и прошипел:
- Да сделайте вы глоток, ради бога.
Что ж, на войне как на войне. Я сделал глоток из бокала. Кастро выразил свое удовольствие, и беседа продолжалась.
Честно говоря, я не очень хорошо помню, что было дальше. Кажется, в бокал что-то постоянно подливали, несмотря на мои возражения. Насколько мне помнится, было много тостов. Один раз я даже оказался в объятиях кубинского лидера. От его бороды пахло сигарами, и она больно кололась. После повторных тостов за нормализацию отношений нас погрузили в джипы и повезли осматривать новую гидроэлектростанцию. Когда Команданте заговорил о чешских турбинах, я не выдержал. Что было потом, не знаю.
К счастью, на другой день нас вернули в Вашингтон. Марвин изображал королевское величие и почти не разговаривал со мной. Но я был ему за это благодарен, потому что в первый раз в жизни испытывал прелести похмелья: как будто на меня одновременно навалились грипп, мигрень и еще пара болячек. Когда же перед посадкой в самолет на военно-воздушной базе в Эндрюсе он потребовал от меня изменить свою внешность, я ответил, что ни при каких обстоятельствах не надену отвратительную бороду. И до сих пор бороды вызывают у меня неприятные ассоциации.
Когда я шел по Западному крылу Белого дома, со мной здоровались как с больным, понижая голос и старательно уступая дорогу. Даже полностью поглощенный своими неприятностями, я не мог не обратить на это внимания и удивился. В конце концов, я выполнил президентское задание, хотя и на грани возможного. Не помню уж, как доплелся до своего кабинета. И тут же вошла Барбара.
- Он ждет вас.
В висках стучало. Превозмогая слабость, я направился в Овальный кабинет. Президент был сдержан.
- Добро пожаловать, - коротко проговорил он. - И будьте любезны объяснить вот это!
Телеграмму, которую он протягивал мне, я видел как в тумане. Это был отчет о наших переговорах с кубинцами, подписанный Марвином. Себя он изобразил почти Бенджамином Франклином, зато из меня сделал этакого простака из детской сказки. Увы, из-за дурного самочувствия я не мог даже как следует постоять за себя.
- Черт бы его побрал, - прошептал я.
- Это все, что вы можете сказать? - спросил президент.
- Да здесь сплошная неправда. Он бы отдал им Флориду, если бы они попросили.
- Поэтому вы облевали их новую электростанцию? И, кстати, штаны Кастро тоже? Герб, как вас угораздило?
Я все объяснил как мог, но было ясно, что президент разочарован. Следующие несколько дней я старался не попадаться ему на глаза, надеясь, что его недовольство мной сойдет на нет.
Вся администрация лихорадочно готовила почву для "нормализации". Через неделю после моего бесславного возвращения было назначено совещание в Овальном кабинете. Президент, казалось, был смущен неожиданно бурной реакцией политических кругов.
- Звонил Холт, - сказал он. - Спрашивал, когда "мы собираемся" в Гавану. Петросян бьет копытом, потому что боится, как бы Флорида не стала сданной картой в будущей политической игре. Рейгелат в восторге. Считает, что какая-нибудь из антикастровских группировок обязательно взорвет меня. Напомните, Бэм, - повернулся он к Ллеланду, - как у нас появился Рейгелат.
- Северо-Восток.
- Ах, да. Правильно.
На этом совещании он сообщил нам, что решил не ехать в Гавану и не приглашать Кастро в Вашингтон. Марвин заерзал в кресле и попытался отговорить президента от этого решения.
- Прений не будет, - заявил президент. - Я так решил. Кастро - диктатор, а диктаторы любят парады. Тогда они чувствуют себя законными правителями. Ему не нужно быть признанным Соединенными Штатами Америки, ему надо, чтобы Соединенные Штаты Америки его уважали. Признание он получит, а вот уважения не дождется.
После этого президент высказал пожелание, чтобы я вернулся в Гавану для организации встречи в верхах. Я не поверил своим ушам и при всех спросил, почему он предлагает это именно мне, если учесть неприятности, сопровождавшие мою первую поездку.
Он ответил, что Клэй Кланахан из ЦРУ считает мои "неприятности" хорошо срежиссированной игрой, и ухмыльнулся.
- Марвин был заранее готов согласиться на обмен визитами. А вас никак не удавалось уговорить. Клэй думает, это была очень эффективная комбинация. Ну, - хохотнул он, - я тоже парень не промах.
Вадлоу, сказал я себе, мы уже не в опале. Марвин не скрывал своего недовольства.
Не глядя на него, президент взял настольный атлас и открыл его на Карибских островах. Указкой он провел прямую линию от Ки-Уэста до Гаваны.
- Вот тут, - сказал он, начертив маленький знак "икс". - Восемьдесят два градуса западной долготы. Двадцать три градуса пятьдесят минут северной широты... скажем, двадцать четыре градуса. Как раз посередине. Сообщите Команданте, что я встречусь с ним здесь. - Он сделал пометку карандашом. - С вами будет Лесли Дэч, - добавил он с хитрой улыбкой.
Фили, Марвин, Ллеланд и я обменялись взглядами.
- Вы уверены, что это необходимо? -спросил я.
Но президент только улыбался.

7
Лесли

С нормализацией все ненормально. Серьезные сомнения. Говорил с Джоан по телефону. Самым отвратительным было, когда посольский оператор сказал: "Позвольте напомнить, что линия прослушивается". Джоан расстроилась, узнав, что наш личный разговор слушают коммунисты.
Из дневника. 16 января 1991 года

Лесли Р. Дэч, руководитель президентского "авангарда", несомненно, был лучшим специалистом в своем деле, но абсолютно не желал входить в тонкости политики. Ему ничего не стоило перекрыть Бруклинский мост в час пик, чтобы дать дорогу президентскому кортежу, или закрыть аэропорт в пятницу накануне Дня труда. Когда президент готовился посетить Южный Бронкс, Дэч потребовал за ночь снести несколько больших жилых зданий, потому что с них снайпер мог с легкостью разглядеть президентский профиль.
Его девизом было "Прочь с дороги". Эта фраза стала священной и для подчиненных Дэча. (Одна из секретарш даже вышила ее на подушке, которую я по понятным причинам запретил фотографировать.)
Во время предвыборной кампании Такера Лесли сумел поссориться практически со всеми, с кем контактировал. Наверное, это неизбежно, и все же необходимо было соблюдать вежливость, поэтому мы после каждого инцидента посылали письмо с извинениями типа:

Губернатор искренне сожалеет о неудобствах, причиненным Вам мистером Дэчем, сотрудником группы подготовки визитов. Мистер Дэч получил от него выговор и заверил, что такого больше не повторится.
Губернатор с удовольствием пользуется случаем выразить Вам свою благодарность за помощь в его предвыборной кампании и надеется, что в будущем тоже сможет рассчитывать на Вашу поддержку на благо избирательной кампании и нашей страны.
Искренне Ваш,
Герберт Вадлоу,
Исполнительный секретарь губернатора Томаса Н. Такера.

Лесли не скрывал своего презрения к дуракам, относя к этой категории большую часть человечества. Однако он был настолько хорош в своем деле, что мог считать себя неприкосновенным. Ему ничего не стоило сотворить чудо, а большинство политиков любит, когда вокруг них творятся чудеса. Это внушает им иллюзию собственной божественной ауры.
Лесли, Марвин и я полетели в Гавану, на сей раз без всякого грима и маскарада. Марвин все еще ворчал по поводу решения президента не превращать двустороннюю встречу во что-то непристойное и, насколько я подозревал, не совсем отказался от своей версии "нормализации отношений" между странами.
- Герб, он упускает грандиозную возможность, - сказал мне Марвин, когда "Джет Стар" летел на высоте ЗЗООО футов над ночным Мексиканским заливом. - Получается какая-то тайная встреча посреди океана... Какой смысл?
- Марвин, президент знает, что делает. Нам надо просто выполнять свою работу.
Он понизил голос, чтобы Дэч, сидевший напротив нас, его не услышал.
- Больше всего меня раздражает он. - Марвин кивнул на Дэча.- Ведь он сумасшедший, неужели вы не видите? И все испортит.
- Успокойтесь. Какая разница, понравится он кубинцам или не понравится? Скорее всего, не понравится. Дэч никому не нравится. Но Дэч - гений.
- На счет этого я не сомневаюсь!
- Президент доверяет ему. Марвин заерзал в кресле.
- Тогда почему у меня схватывает живот от дурных предчувствий?
- Марвин, я понятия не имею, что у вас с желудком. Но на всякий случай предлагаю вам пить только воду из бутылок и не есть салатов. Среди чудес мистера Кастро не значится борьба с инфекцией.
С этими словами я вернулся к своим бумагам.
Гальван выразил очевидное разочарование, когда Марвин проинформировал его о решении президента встретиться с Кастро на двадцать четвертом градусе северной широты и восемьдесят втором западной долготы вместо Пенсильвания-авеню. Мгновенно убрав с лица улыбку, он сказал, что Команданте на такой вариант не согласится.
- Вряд ли это можно рассматривать как всего лишь вариант, - вмешался я, прежде чем Марвин начал ходить вокруг да около.
- Он с вами свяжется, - мрачно произнес Гальван.
- Когда?
Вопрос задал Лесли, а мы с Марвином принялись на два голоса уверять министра иностранных дел, что находимся в полном его распоряжении. Одна обида в адрес Лесли была уже "зарегистрирована", и Гальван повернулся к нему.
- Я вам сообщу. Команданте занятой человек.
Лесли смотрел как бы сквозь министра.
- Ага, отлично, я тоже занятой человек. Поскольку мистер Эдельштейн и мистер Вадлоу тут...
- Лесли! - попробовал вмешаться я.
- ...то почему бы вам не взять трубку и не позвонить Команданте? Естественно, если ваши телефоны работают, хотя мне говорили, что они не работают.
Только этого не хватало, подумал я.
Тут Марвин и министр иностранных дел принялись кричать на Лесли. Но это было все равно как писк комара для автомобильных "дворников". Лесли зевнул.
- Послушайте, Рики, так мы ни до чего не договоримся, вы согласны?
Министр иностранных дел едва не взвился под потолок от ярости.
- Рики?
- Рикардо, если вам угодно...
- Я - Гальван! А для вас "ваше превосходительство"!
- Хорошо. Послушайте, почему бы вам не отвезти нас к сотруднику, который отвечает за свое дело?
- Что?
- Вам надо его остановить, - шепнул мне Марвин. - Так вести себя недопустимо.
Как же, Лесли остановишь! Когда он порекомендовал министру иностранных дел связать нас с чиновником, "облеченным властью", Гальван пригрозил выслать его из страны.
- Я пробуду в этом номере ровно час, - сказал Лесли, глядя в окно на пляж. - После этого ищите меня где хотите.
Гальван пулей вылетел из номера.
- Я голоден, - как ни в чем не бывало произнес Лесли. - В этой стране приносят еду в номер?
- Лесли, - не утерпел я, - вы все испортили.
- Да вряд ли, - зевнув, отозвался он. - Все должно быть ясно с самого начала. Таким образом экономится уйма времени.
Я позвонил президенту по специальной линии из шведского посольства и подробно отчитался о наших "успехах".
Наступила долгая пауза.
- Хотите, чтобы я отозвал Лесли домой? - спросил я.
- Домой? Господи, ни в коем случае. Я бы сделал его послом.
Марвин вырвал у меня трубку.
- Господин президент, вы не можете поручать своему "авангарду" заниматься внешней политикой.
Когда он положил трубку, я спросил, что сказал президент. Вид у Марвина был несчастный.
- Он сказал: "Полагаю, как президент я могу делат